Antuan de Saint-Exupery.	Антуан де Сент-Экзюпери.
Vol de nuit.	Ночной полет
A Monsieur Didier Daurat	Посвящается Дидье Дора
I	I
Les collines, sous l'avion, creusaient déjà leur sillage d'ombre dans l'or du soir.	Холмы под крылом самолета уже врезали свои черные тени в золото наступавшего вечера.
Les plaines devenaient lumineuses mais d'une inusable lumière: dans ce pays elles n'en finissent pas de rendre leur or, de même qu'après l'hiver elles n'en finissent pas de rendre leur neige.	Равнины начинали гореть ровным, неиссякаемым светом; в этой стране они расточают свое золото с той же щедростью, с какой еще долгое время после ухода зимы льют снежную белизну.
Et le pilote Fabien, qui ramenait de l'extrême Sud, vers Buenos Aires, le courrier de Patagonie, reconnaissait l'approche du soir aux mêmes signes que les eaux d'un port: à ce calme, à ces rides légères qu'à peine dessinaient de tranquilles nuages.	И пилот Фабьен, который с крайнего юга, из Патагонии, вел почтовый самолет на Буэнос-Айрес, узнавал о приближении вечера по тем же приметам, по каким узнают об этом воды в гавани: по спокойствию, по легким складкам, что едва вырисовываются на тихих облаках.
Il entrait dans une rade immense et bienheureuse.	Фабьен словно выходил на бескрайний, безмятежный рейд.
Il eut pu croire aussi, dans ce calme, faire une lente promenade, presque comme un berger.	Порой в этой тишине ему начинало казаться, что он совершает неторопливую прогулку, что он -- пастух.
Les bergers de Patagonie vont, sans se presser, d'un troupeau à l'autre: il allait d'une ville à l'autre, il était le berger des petites villes.	Пастухи Патагонии бредут не спеша от стада к стаду; Фабьен шел от города к городу -- он пас эти маленькие городишки.
Toutes les deux heures il en rencontrait qui venaient boire au bord des fleuves ou qui broutaient leur plaine.	Он встречал их каждые два часа; города приходили на водопой к берегам рек или щипали траву на равнинах.
Quelquefois, après cent kilomètres de steppes plus inhabitées que la mer, il croisait une ferme perdue, et qui semblait emporter en arrière, dans une houle de prairies, sa charge de vies humaines; alors il saluait des ailes ce navire.	Иногда, после сотен километров степей, более безлюдных, чем море, он пролетал над уединенной фермой; казалось, она плывет ему навстречу по волнам прерии и несет на себе груз человеческих жизней. И, покачивая крыльями, Фабьен приветствовал этот корабль.
"San Julian est en vue; nous atterrirons dans dix minutes."	"Показался Сан-Хулиан; через десять минут пойдем на посадку."
Le radio navigant passait la nouvelle à tous les postes de la ligne.	Бортрадист передал это сообщение по всей линии.
Sur deux mille cinq cents kilomètres, du détroit de Magellan à Buenos Aires, des escales semblables s'échelonnaient; mais celle-ci s'ouvrait sur les frontières de la nuit comme, en Afrique, sur le mystère, la dernière bourgade soumise.	На две с половиной тысячи километров, от Магелланова пролива до Буэнос-Айреса, растянулись цепью посадочные площадки; все они похожи друг на друга, но за этим аэродромом начиналась ночь; так в Африке, за последним покорным селением, проходит граница неведомого.
Le radio passa un papier au pilote:	Радист передал пилоту записку:
"Il y a tant d'orages que les décharges remplissent mes écouteurs. Coucherez-vous à San Julian?"	"Вокруг бушуют грозы, у меня в наушниках сплошные разряды. Может, заночуем в Сан-Хулиане?"
Fabien sourit: le ciel était calme comme un aquarium et toutes les escales, devant eux, leur signalaient: "Ciel pur, vent nul."	Фабьен улыбнулся; небо спокойно, как вода в аквариуме, и все аэропорты впереди по пути следования сообщают: "Небо чистое, полное безветрие".
Il répondit:	Он ответил:
"Continuerons."	-- Полетим дальше.
Mais le radio pensait que des orages s'étaient installés quelque part, comme des vers s'installent dans un fruit; la nuit serait belle et pourtant gâtée: il lui répugnait d'entrer dans cette ombre prête à pourrir.	А радист думал о том, что где-то, как черви внутри плода, притаились грозы; ночь казалась прекрасной, но кое-где начинала подгнивать, и ему было противно погружаться в этот мрак, скрывающий в себе гниль и разложение.
En descendant moteur au ralenti sur San Julian, Fabien se sentit las.	Сбавляя над Сан-Хулианом газ, Фабьен ощутил усталость.
Tout ce qui fait douce la vie des hommes grandissait vers lui: leurs maisons, leurs petits cafés, les arbres de leur promenade.	Все, что делает жизнь людей приятной: дома, небольшие кафе, аллеи, -- все это росло, надвигаясь на него.
Il était semblable à un conquérant, au soir de ses conquêtes, qui se penche sur les terres de l'empire, et découvre l'humble bonheur des hommes.	Он был подобен завоевателю, который вечером, после победы, вглядывается в земли завоеванного края и обнаруживает скромное счастье людей.
Fabien avait besoin de déposer les armes, de ressentir sa lourdeur et ses courbatures, on est riche aussi de ses misères, et d'être ici un homme simple, qui regarde par la fenêtre une vision désormais immuable.	Фабьену хотелось сбросить с себя доспехи, ощутить тяжесть усталого тела -- ведь и в тяготах есть своя отрада -- и оказаться простым человеком, созерцающим в окно своего дома низменный, застывший пейзаж.
Ce village minuscule, il l'eût accepté: après avoir choisi on se contente du hasard de son existence et on peut l'aimer.	Фабьен остановил бы свой выбор на этом случайном крохотном городке, а выбрав -- полюбил бы его, полюбил бы размеренность его существования.
Il vous borne comme l'amour.	Жизнь в таком городке -- словно любовь -- умеряет порывы.
Fabien eût désiré vivre ici longtemps, prendre sa part ici d'éternité, car les petites villes, où il vivait une heure, et les jardins clos de vieux murs, qu'il traversait, lui semblaient éternels de durer en dehors de lui.	Хорошо бы поселиться здесь надолго, получить здесь свою долю вечности. Фабьену казалось, что городки, где он останавливался на час, и сады, обнесенные старыми стенами, существуют вечно, безразличные к его, Фабьена, жизни.
Et le village montait vers l'équipage et vers lui s'ouvrait.	И городок поднимался навстречу экипажу, принимая его в свои объятия.
Et Fabien pensait aux amitiés, aux filles tendres, à l'intimité des nappes blanches, à tout ce qui, lentement, s'apprivoise pour l'éternité.	И Фабьен думал о дружбе, о ласковых девушках, об уюте и тепле белой скатерти -- обо всем, с чем человек сживается постепенно и навсегда.
Et le village coulait déjà au ras des ailes, étalant le mystère de ses jardins fermés que leurs murs ne protégeaient plus.	Городок бежал уже под самыми крыльями, выставляя напоказ тайны своих садов: ограды не служили им больше защитой.
Mais Fabien, ayant atterri, sut qu'il n'avait rien vu, sinon le mouvement lent de quelques hommes parmi leurs pierres.	Но, приземлившись, Фабьен понял, что ровно ничего не увидел, кроме ленивых движений нескольких человек среди принадлежавших им камней.
Ce village défendait, par sa seule immobilité, le secret de ses passions, ce village refusait sa douceur: il eût fallu renoncer à l'action pour la conquérir.	Городок самой неподвижностью оберегал от постороннего глаза секреты своих привязанностей, он отказывал Фабьену в ласке: для того чтобы завоевать этот городок, надо было отречься от действия.
Quand les dix minutes d'escale furent écoulées, Fabien dut repartir.	Десять минут -- и снова в путь.
Il se retourna vers San Julian: ce n'était plus qu'une poignée de lumières, puis d'étoiles, puis se dissipa la poussière qui, pour la dernière fois, le tenta.	Фабьен обернулся и посмотрел на Сан-Хулиан; теперь это была лишь горстка огней; потом она превратилась в пригоршню звезд и, поманив его еще раз, рассеялась пылью.
"Je ne vois plus les cadrans: j'allume."	"Уже не видно приборов, надо включить свет."
Il toucha les contacts, mais les lampes rouges de la carlingue versèrent vers les aiguilles une lumière encore si diluée dans cette lumière bleue qu'elle ne les colorait pas.	Он прикоснулся к контактам; но свет красных лампочек кабины расплывался в голубоватом сиянии сумерек и не освещал циферблатов.
Il passa les doigts devant une ampoule: ses doigts se teintèrent à peine.	Фабьен поднес руку к лампочке -- пальцы почти не окрасились.
"Trop tôt."	"Слишком рано."
Pourtant la nuit montait, pareille à une fumée sombre, et déjà comblait les vallées.	А ночь поднималась темными клубами дыма и заполняла лощины.
On ne distinguait plus celles-ci des plaines.	Впадины долин уже сливались с равнинными просторами.
Déjà pourtant s'éclairaient les villages, et leurs constellations se répondaient. Et lui aussi, du doigt, faisait cligner ses feux de position, répondait aux villages.	В деревнях загорались огни; их созвездия перекликались во мраке, и Фабьен, мигая бортовыми огнями, отвечал огонькам деревень.
La terre était tendue d'appels lumineux, chaque maison allumant son étoile, face à l'immense nuit, ainsi qu'on tourne un phare vers la mer.	Всю землю обволокла сеть манящих огней; каждый дом, обратясь лицом к бескрайней ночи, зажигал свою звезду; так маяк посылает свой луч во тьму моря.
Tout ce qui couvrait une vie humaine déjà scintillait.	Искры мерцали всюду, где жил человек.
Fabien admirait que l'entrée dans la nuit se fit cette fois, comme une entrée en rade, lente et belle.	Самолет входил сегодня в ворота ночи, как суда входят на рейд, -- легко и плавно. И Фабьен был счастлив.
Il enfouit sa tête dans la carlingue.	Он нагнулся к приборной доске.
Le radium des aiguilles commençait à luire.	Стрелки уже начинали фосфоресцировать.
L'un après l'autre le pilote vérifia des chiffres et fut content. Il se découvrait solidement assis dans ce ciel.	Проверил показания приборов -- и остался доволен. Итак, он сидит в небе прочно.
Il effleura du doigt un longeron d'acier, et sentit dans le métal ruisseler la vie: le métal ne vibrait pas, mais vivait.	Тронув пальцем стальной лонжерон, он ощутил в металле пульсацию жизни; металл не дрожал -- он жил.
Les cinq cents chevaux du moteur faisaient naître dans la matière un courant très doux, qui changeait sa glace en chair de velours.	Пятьсот лошадиных сил, впряженных в мотор, породили в недрах вещества легчайшие токи -- холод металла преобразился в бархатистую плоть.
Une fois de plus, le pilote n'éprouvait, en vol, ni vertige, ni ivresse, mais le travail mystérieux d'une chair vivante.	Пилот снова ощутил теперь в полете не головокружение, не хмельную радость, но лишь таинственную работу живого организма.
Maintenant il s'était recomposé un monde, il y jouait des coudes pour s'y installer bien à l'aise.	Теперь, создав свой собственный мир, он мог устроиться в нем поудобнее.
Il tapota le tableau de distribution électrique, toucha les contacts un à un, remua un peu, s'adossa mieux, et chercha la position la meilleure pour bien sentir les balancements des cinq tonnes de métal qu'une nuit mouvante épaulait.	Фабьен постучал по распределительному щиту, проверил один за другим все контакты, немного поерзал на месте и уселся покрепче, пытаясь отыскать наиболее удобное положение, чтобы чувствовать малейшее колебание пяти тонн металла, которые взвалила себе на плечи зыбкая ночь.
Puis il tâtonna, poussa en place sa lampe de secours, l'abandonna, la retrouva, s'assura qu'elle ne glissait pas, la quitta de nouveau pour tapoter chaque manette, les joindre à coup sûr, instruire ses doigts pour un monde aveugle.	Потом ощупал запасную лампу, поставил ее на место, отпустил и снова взял, убедился, что она не скользит, опять отпустил и опять нашел ее, проверил на ощупь каждую рукоятку, каждый рычаг, убеждаясь, что может схватить их сразу и наверняка, приучая свои пальцы действовать в мире слепоты.
Puis, quand ses doigts le connurent bien, il se permit d'allumer une lampe, d'orner sa carlingue d'instruments précis, et surveilla sur les cadrans seuls son entrée dans la nuit, comme une plongée.	Потом, когда пальцы усвоили это, он разрешил себе включить свет -- и кабина сразу же украсилась точными приборами; теперь он мог следить за погружением самолета в ночь по одним только циферблатам.
Puis, comme rien ne vacillait, ni ne vibrait, ni ne tremblait, et que demeurait fixes son gyroscope, son altimètre et le régime du moteur, il s'étira un peu, appuya sa nuque au cuir du siège, et commença cette profonde méditation du vol, où l'on savoure une espérance inexplicable.	И поскольку ничто не дрожало, не колебалось и не вибрировало, поскольку и гироскоп, и высотомер, и режим мотора -- все оставалось стабильным, он потянулся, прислонился к кожаной спинке кресла и погрузился в полет, в глубокое раздумье, таящее необъяснимую сладость надежды.
Et maintenant, au cœur de la nuit comme un veilleur, il découvre que la nuit montre l'homme: ces appels, ces lumières, cette inquiétude.	И теперь, неся в самом сердце ночи свою сторожевую вахту, он обнаружил, что в ночи раскрывается перед ним человек: его призывы, огни, тревоги.
Cette simple étoile dans l'ombre: l'isolement d'une maison.	Та простая звездочка во мраке -- это дом, и в нем -- одиночество.
L'une s'éteint: c'est une maison qui se ferme sur son amour.	А та, что погасла, -- это дом, приютивший любовь...
Ou sur son ennui.	Или тоску.
C'est une maison qui cesse de faire son signal au reste du monde.	Дом, который не шлет больше сигналов всему остальному миру.
Ils ne savent pas ce qu'ils espèrent ces paysans accoudés à la table devant leur lampe: ils ne savent pas que leur désir porte si loin, dans la grande nuit qui les enferme.	Облокотясь о стол, сидят у лампы крестьяне и лелеют в душе смутные, им самим неведомые надежды; этим людям и невдомек, что помыслы их летят так далеко во мраке сомкнувшейся над ними ночи.
Mais Fabien le découvre quand il vient de mille kilomètres et sent des lames de fond profondes soulever et descendre l'avion qui respire, quand il a traversé dix orages, comme des pays de guerre, et, entre eux, des clairières de lune, et quand il gagne ces lumières, l'une après l'autre, avec le sentiment de vaincre.	Но Фабьен слышит их, когда, пролетев тысячу километров, он чувствует, как волны, взнесенные из бездонных глубин, поднимают и опускают его самолет, в котором пульсирует жизнь; он пробился -- как сквозь десять войн -- сквозь десять гроз, прошел по лужайкам лунного света, что пролегли между грозами, и вот, победитель, достиг наконец этих огней.
Ces hommes croient que leur lampe luit pour l'humble table, mais à quatre-vingts kilomètres d'eux, on est déjà touché par l'appel de cette lumière, comme s'ils la balançaient désespérés, d'une île déserte, devant la mer.	Людям кажется, что лампа освещает только их скромный стол; но свет ее, пролетев восемьсот километров, уже достиг кого-то -- как призыв, как крик отчаяния с пустынного, затерянного в море островка.
II	II
Ainsi les trois avions postaux de la Patagonie, du Chili et du Paraguay revenaient du Sud, de l'Ouest et du Nord vers Buenos Aires.	Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- возвращались в Буэнос-Айрес с юга, запада и севера.
On y attendait leur chargement pour donner le départ, vers minuit, à l'avion d'Europe.	В Буэнос-Айресе почту должны были погрузить в самолет, который около полуночи отправлялся в Европу.
Trois pilotes, chacun à l'arrière d'un capot lourd comme un chaland, perdus dans la nuit, méditaient leur vol, et, vers la ville immense, descendraient lentement de leur ciel d'orage ou de paix, comme d'étranges paysans descendent de leurs montagnes.	Трое пилотов летели, затерянные в ночи, размышляли о полете и, держа курс на огромный город, медленно спускались со своих грозных или мирных небес, как спускаются с гор крестьяне.
Rivière, responsable du réseau entier, se promenait de long en large sur le terrain d'atterrissage de Buenos Aires.	Ривьер, директор сети воздушных сообщений, шагал взад и вперед по посадочной площадке буэнос-айресского аэропорта.
Il demeurait silencieux car, jusqu'à l'arrivée des trois avions, cette journée, pour lui, restait redoutable.	Он был молчалив: ни один из трех самолетов еще не приземлился -- и день продолжал таить в себе опасность.
Minute par minute, à mesure que les télégrammes lui parvenaient, Rivière avait conscience d'arracher quelque chose au sort, de réduire la part d'inconnu, et de tirer ses équipages, hors de la nuit, jusqu'au rivage.	Но приходили телеграмма за телеграммой, и Ривьер ощущал, как с каждой минутой сокращается область неведомого и он, вырывая что-то из лап судьбы, вытягивает экипажи самолетов из ночи на берег.
Un manœuvre aborda Rivière pour lui communiquer un message du poste Radio:	Подошел служащий и передал Ривьеру радиограмму:
-- Le courrier du Chili signale qu'il aperçoit les lumières de Buenos Aires.	-- Почтовый из Чили сообщает, что видит огни Буэнос-Айреса.
-- Bien.	-- Хорошо.
Bientôt Rivière entendrait cet avion: la nuit en livrait un déjà, ainsi qu'une mer, pleine de flux et de reflux et de mystères, livre à la plage le trésor qu'elle a si longtemps ballotté.	Скоро Ривьер услышит гул мотора; ночь уже отдает ему один самолет; так приливы и отливы моря, полного тайн, выбрасывают на берег сокровище, которое долго качалось в волнах.
Et plus tard on recevrait d'elle les deux autres.	А вскоре ночь вернет ему и два других самолета.
Alors cette journée serait liquidée.	Тогда этот день завершится.
Alors les équipes usées iraient dormir, remplacées par les équipes fraîches.	Тогда усталые команды отправятся спать и свежие команды придут им на смену.
Mais Rivière n'aurait point de repos: le courrier d'Europe, à son tour, le chargerait d'inquiétudes.	Но Ривьер не сможет отдохнуть: настанет черед тревоги за европейский почтовый.
Il en serait toujours ainsi. Toujours.	И так будет всегда. Всегда.
Pour la première fois ce vieux lutteur s'étonnait de se sentir las.	Впервые этот старый боец с удивлением почувствовал, что устал.
L'arrivée des avions ne serait jamais cette victoire qui termine une guerre, et ouvre une ère de paix bienheureuse.	Прибытие самолетов никогда не явится для него той победой, которая завершает войну и открывает эру благословенного мира.
Il n'y aurait jamais, pour lui, qu'un pas de fait précédant mille pas semblables.	Это будет всегда лишь еще одним шагом, за которым последует тысяча подобных шагов.
Il semblait à Rivière qu'il soulevait un poids très lourd, à bras tendus, depuis longtemps: un effort sans repos et sans espérance.	Ривьеру казалось, что он держит на вытянутой руке огромную тяжесть, держит долго, без отдыха, без надежды на отдых.
"Je vieillis..." Il vieillissait si dans l'action seule il ne trouvait plus sa nourriture.	"Старею..." Должно быть, он стареет, если душа его требует какой-то иной пищи, кроме действия.
Il s'étonna de réfléchir sur des problèmes qu'il ne s'était jamais posés.	Странно, такие мысли никогда еще его не тревожили.
Et pourtant revenait contre lui, avec un murmure mélancolique, la masse des douceurs qu'il avait toujours écartées: un océan perdu.	Задумчиво журча, к нему подступали волны доброты и нежности, которые он обычно гнал от себя, -- волны безвозвратно утраченного океана.
"Tout cela est donc si proche?..." Il s'aperçut qu'il avait peu à peu repoussé vers la vieillesse, pour "quand il aurait le temps", ce qui fait douce la vie des hommes.	"Значит, все это так близко?.." Да, незаметно и постепенно пришел он к старости, к мыслям: "А вот настанет время", к мыслям, которые так скрашивают человеческую жизнь.
Comme si réellement on pouvait avoir le temps un jour, comme si l'on gagnait, à l'extrémité de la vie, cette paix bienheureuse que l'on imagine.	Будто и на самом деле в один прекрасный день может "настать время" и где-то в конце жизни достигнешь блаженного покоя -- того, что рисуется в грезах!..
Mais il n'y a pas de paix. Il n'y a peut-être pas de victoire. Il n'y a pas d'arrivée définitive de tous les courriers.	Но покоя нет. Возможно, нет и победы. Не могут раз навсегда прибыть все почтовые самолеты...
Rivière s'arrêta devant Leroux, un vieux contremaître qui travaillait.	Ривьер остановился около старого механика Леру, возившегося у самолета.
Leroux, lui aussi, travaillait depuis quarante ans. Et le travail prenait toutes ses forces.	Как и Ривьер, Леру работал уже сорок лет. Он отдавал работе все свои силы.
Quand Leroux rentrait chez lui vers dix heures du soir, ou minuit, ce n'était pas un autre monde qui s'offrait à lui, ce n'était pas une évasion.	Когда в десять вечера или в полночь Леру приходил домой, перед ним не открывался какой-то другой мир; возвращение домой не было для него бегством.
Rivière sourit à cet homme qui relevait son visage lourd, et désignait un axe bleui: "Ça tenait trop dur, mais je l'ai eu."	Ривьер улыбнулся этому человеку с грубым лицом; механик кивнул на отливающую синевой ось: "Она была слишком туго закреплена, я исправил".
Rivière se pencha sur l'axe.	Ривьер наклонился к оси.
Rivière était repris par le métier.	Он снова вернулся к служебным заботам.
"Il faudra dire aux ateliers d'ajuster ces pièces-là plus libres."	"Нужно будет сказать в мастерских, чтобы подгоняли эти штуки посвободнее."
Il tâta du doigt les traces du grippage, puis considéra de nouveau Leroux.	Потрогав пальцем царапины на металле, Ривьер опять внимательно посмотрел на Леру, на его суровое морщинистое лицо.
Une drôle de question lui venait aux lèvres, devant ces rides sévères. Il en souriait:	С языка сорвался странный вопрос, и сам Ривьер улыбнулся, задавая его:
-- Vous vous êtes beaucoup occupé d'amour, Leroux, dans votre vie?	-- Скажите, Леру, в своей жизни вы много времени потратили на любовь?
-- Oh! l'amour, vous savez, monsieur le Directeur...	-- О, любовь, господин директор... знаете ли...
-- Vous êtes comme moi, vous n'avez jamais eu le temps.	-- Вам, как и мне, всегда не хватало времени...
-- Pas bien beaucoup...	-- Да, не очень-то хватало...
Rivière écoutait le son de la voix, pour connaître si la réponse était amère: elle n'était pas amère.	Ривьер вслушивался в его голос, пытаясь понять, звучит ли в ответе горечь; но горечи не было.
Cet homme éprouvait, en face de sa vie passée, le tranquille contentement du menuisier qui vient de polir une belle planche:	Оглядываясь на прожитую жизнь, этот человек испытывал спокойное удовлетворение столяра, отполировавшего великолепную доску:
"Voilà. C'est fait."	"Вот и все! Готово!"
"Voilà, pensait Rivière, ma vie est faite."	"Вот и все! -- подумал Ривьер. -- Моя жизнь тоже готова!"
Il repoussa toutes les pensées tristes qui lui venaient de sa fatigue, et se dirigea vers le hangar, car l'avion du Chili grondait.	Он отогнал грустные мысли, навеянные усталостью, и направился к ангару: чилийский самолет уже гудел в воздухе.
III	III
Le son de ce moteur lointain devenait de plus en plus dense. Il mûrissait.	Отдаленный гул мотора наливался, густел.
On donna les feux.	Зажглись посадочные огни.
Les lampes rouges du balisage dessinèrent un hangar, des pylônes de T.S.F., un terrain carré.	Красные фонари ночного освещения вычертили контуры ангара, радиомачт, квадратной площадки.
On dressait une fête.	Все приняло праздничный вид.
-- Le voilà!	-- Вот он!
L'avion roulait déjà dans le faisceau des phares.	Самолет уже катился по земле в лучах прожекторов.
Si brillant qu'il en semblait neuf.	Он так сверкал, -- что казался совсем новым.
Mais, quand il eut stoppé enfin devant le hangar, tandis que les mécaniciens et les manœuvres se pressaient pour décharger la poste, le pilote Pellerin ne bougea pas.	Вот он остановился наконец перед ангаром; механики и подсобные рабочие устремились к нему, чтобы выгрузить почту, но пилот Пельрен не шевелился.
-- Eh bien ? qu'attendez-vous pour descendre ?	-- Эй! Чего вы ждете? Выходите!
Le pilote, occupé à quelque mystérieuse besogne, ne daigna pas répondre.	Занятый каким-то таинственным делом, пилот не отвечал.
Probablement il écoutait encore tout le bruit du vol passer en lui.	Вероятно, он прислушивался к еще не угасшему в нем шуму полета.
Il hochait lentement la tête, et, penché en avant, manipulait on ne sait quoi.	Он медленно покачал головой, нагнулся и стал что-то ощупывать внизу.
Enfin il se retourna vers les chefs et les camarades, et les considéra gravement, comme sa propriété.	Наконец выпрямился, обернулся к начальству, к товарищам и обвел их серьезным взглядом, словно осматривая свое достояние.
Il semblait les compter et les mesurer et les peser, et il pensait qu'il les avait bien gagnés, et aussi ce hangar de fête et ce ciment solide et, plus loin, cette ville avec son mouvement, ses femmes et sa chaleur.	Казалось, он пересчитывает, измеряет, взвешивает. Он честно заслужил все это: и дружескую встречу, и праздничное убранство ангара, и прочность цемента, и там, вдали, город с его движением, с его женщинами, с его теплом.
Il tenait ce peuple dans ses larges mains, comme des sujets, puisqu'il pouvait les toucher, les entendre et les insulter.	Теперь он крепко держал людей в широких ладонях, держал своих подданных: он мог их осязать, слышать, мог обругать их.
Il pensa d'abord les insulter d'être là tranquilles, sûrs de vivre, admirant la lune, mais il fut débonnaire:	Да, сначала он даже решил обругать их за то, что они так спокойны, уверены в своей безопасности -- стоят и любуются луной. Но он сменил гнев на милость:
-- ...Paierez à boire!	-- За выпивку платите вы...
Et il descendit.	И вылез из кабины.
Il voulut raconter son voyage:	Ему захотелось рассказать о том, что он пережил в полете.
-- Si vous saviez!...	-- Если б вы только знали!..
Jugeant sans doute en avoir assez dit, il s'en fut retirer son cuir.	Считая, видимо, что этим все сказано, он принялся стаскивать с себя кожаную куртку.
Quand la voiture l'emporta vers Buenos Aires en compagnie d'un inspecteur morne et de Rivière silencieux, il devint triste: c'est beau de se tirer d'affaire, et de lâcher avec santé, en reprenant pied, de bonnes injures.	Когда автомобиль уносил Пельрена вместе с хмурым инспектором и молчаливым Ривьером к Буэнос-Айресу, пилоту взгрустнулось. Конечно, что может быть приятнее -- выпутаться из беды и, обретя под ногами твердую землю, отпускать без зазрения совести сочные ругательства.
Quelle joie puissante!	Куда как весело!..
Mais ensuite, quand on se souvient, on doute on ne sait de quoi.	И все же, как вспомнишь, становится не по себе.
La lutte dans le cyclone, ça, au moins, c'est réel, c'est franc.	Сражение с циклоном -- это, по крайней мере, нечто реальное, откровенное.
Mais non le visage des choses, ce visage qu'elles prennent quand elles se croient seules.	Иное дело -- облик вещей, когда им кажется, что они одни.
Il pensait: "C'est tout à fait pareil à une révolte: des visages qui pâlissent à peine, mais changent tellement!"	"Будто в дни восстания, -- подумал Пельрен, -- лица людей только чуть бледнеют -- но как все кругом меняется!"
Il fit un effort pour se souvenir.	Усилием воли он заставил себя вспомнить о пережитом.
Il franchissait, paisible, la Cordillère des Andes.	Мирно летел он над Андийскими Кордильерами.
Les neiges de l'hiver pesaient sur elle de toute leur paix.	Здесь царила великая тишина снегов.
Les neiges de l'hiver avaient fait la paix dans cette masse, comme les siècles dans les châteaux morts.	В это нагромождение вершин снег внес покой -- как вносят его века в мертвые старинные замки.
Sur deux cents kilomètres d'épaisseur, plus un homme, plus un souffle de vie, plus un effort.	На две сотни километров -- ни души, ни малейшего признака жизни, ни одного живого движения.
Mais des arêtes verticales, qu'à six mille d'altitude on frôle, mais des manteaux de pierre qui tombent droit, mais une formidable tranquillité.	Только отвесные кручи, что вздымаются до шести тысяч метров, только каменные одежды, спадающие вниз прямыми складками, только грозное спокойствие вокруг.
Ce fut aux environs du Pic Tupungato...	Это произошло вблизи пика Тупунгато...
Il réfléchit.	Пельрен задумался.
Oui, c'est bien là qu'il fut le témoin d'un miracle.	Да-да, именно там стал он свидетелем чуда.
Car il n'avait d'abord rien vu, mais s'était simplement senti gêné, semblable à quelqu'un qui se croyait seul, qui n'est plus seul, que l'on regarde.	Сначала он ничего не увидел, только ощутил смутное беспокойство. Как человек, который думал, что он один и вдруг чувствует: нет, он уже не один, кто-то на него смотрит.
Il s'était senti, trop tard et sans bien comprendre comment, entouré par de la colère.	Так и Пельрен -- слишком поздно и не понимая еще что к чему -- ощутил, что вокруг него смыкается кольцо гнева.
Voilà. D'où venait cette colère?	Вот и все. Откуда вырывался этот гнев?
A quoi devinait-il qu'elle suintait des pierres, qu'elle suintait de la neige?	И как угадал пилот, что гнев источают и камни и снега?
Car rien ne semblait venir à lui, aucune tempête sombre n'était en marche.	Ведь, казалось, ровно ничего не произошло; не было и тени наплывающей бури.
Mais un monde à peine différent, sur place, sortait de l'autre.	Но у него на глазах рождался иной мир, чем-то неуловимо отличавшийся от привычного.
Pellerin regardait, avec un serrement de cœur inexplicable, ces pics innocents, ces arêtes, ces crêtes de neige, à peine plus gris, et qui pourtant commençaient à vivre -- comme un peuple.	С необъяснимой тоской смотрел человек на вершины, выглядевшие так простодушно, на снежные гребни, почти такие же белые, как обычно. Все это медленно оживало -- как народ.
Sans avoir à lutter, il serrait les mains sur les commandes.	Пельрен еще не вступил в борьбу; он крепко стиснул штурвал.
Quelque chose se préparait qu'il ne comprenait pas.	Готовилось нечто, чего он не мог понять.
Il bandait ses muscles, telle une bête qui va sauter, mais il ne voyait rien qui ne fût calme.	Точно зверь перед прыжком, напрягал он мускулы, -- но все, что он видел перед собой, было спокойно.
Oui, calme, mais chargé d'un étrange pouvoir.	Да, спокойно, -- но в этом спокойствии таилась странная мощь.
Puis tout s'était aiguisé.	Потом все вдруг заострилось.
Ces arêtes, ces pics, tout devenait aigu: on les sentait pénétrer, comme des étraves, le vent dur.	Гребни и пики стали внезапно острыми; пилот почувствовал, что они, как форштевни, рассекают упругую грудь ветра.
Et puis il lui sembla qu'elles viraient et dérivaient autour de lui, à la façon de navires géants qui s'installent pour le combat.	Потом ему стало казаться, что они кружатся вокруг него и разворачиваются, готовясь к бою, будто огромные корабли.
Et puis il y eut, mêlée à l'air, une poussière: elle montait, flottant doucement, comme un voile, le long des neiges.	Затем в воздух поднялась пыль; она летела над снегами и легко, словно парус, колыхалась на ветру.
Alors, pour chercher une issue en cas de retraite nécessaire, il se retourna et trembla: toute la Cordillère, en arrière, semblait fermenter.	Тогда, пытаясь нащупать путь, на случай если придется отступить, Пельрен посмотрел назад -- и содрогнулся: Кордильеры пришли в волнение.
"Je suis perdu."	-- Теперь мне крышка.
D'un pic, à l'avant, jaillit la neige: un volcan de neige.	Впереди остроконечная вершина, словно вулкан в миг извержения, выбросила столб снежной лавы.
Puis d'un second pic, un peu à droite.	Потом фонтан снега взвился над другим пиком, немного правее.
Et tous les pics, ainsi, l'un après l'autre s'enflammèrent, comme successivement touchés par quelque invisible coureur.	И вот стали вспыхивать все пики; казалось, их зажигает один за другим невидимый факельщик.
C'est alors qu'avec les premiers remous de l'air les montagnes autour du pilote oscillèrent.	Закружился первыми водоворотами воздух. И горы вокруг пилота закачались...
L'action violente laisse peu de traces: il ne retrouvait plus en lui le souvenir des grands remous qui l'avaient roulé.	Неистовая схватка почти не оставляет следов; Пельрен искал и больше не находил в себе воспоминаний о мощных вихрях, которые завертели его.
Il se rappelait seulement s'être débattu, avec rage, dans ces flammes grises.	Он помнил только, как яростно барахтался в языках серого пламени.
Il réfléchit.	Он задумался.
"Le cyclone, ce n'est rien. On sauve sa peau. Mais auparavant! Mais cette rencontre que l'on fait!"	"Циклон -- это ничего. Тут уж спасаешь свою шкуру. Но пока он еще не начался! Эта первая встреча!.."
Il pensait reconnaître, entre mille, un certain visage, et pourtant il l'avait déjà oublié.	Ему казалось, что теперь среди тысячи лиц он сможет узнать это яростное лицо; и, однако, он уже забыл его.
IV	IV
Rivière regardait Pellerin.	Ривьер смотрел на Пельрена.
Quand celui-ci descendrait de voiture, dans vingt minutes, il se mêlerait à la foule avec un sentiment de lassitude et de lourdeur.	Через двадцать минут тот выйдет из машины и, утомленный, отяжелевший, смешается с толпой.
Il penserait peut-être: "Je suis bien fatigué... sale métier!"	Может быть, он подумает: "Ну, и устал же я... Гнусная работенка!"
Et à sa femme il avouerait quelque chose comme: "on est mieux ici que sur les Andes."	И скажет жене: "А ведь здесь, пожалуй, лучше, чем над Андами" -- или что-нибудь в этом роде...
Et pourtant tout ce à quoi les hommes tiennent si fort s'était presque détaché de lui: il venait d'en connaître la misère.	И, однако, Пельрен почти отрешился от всего, за что так цепко держатся люди; он только что узнал, как все это мелко.
Il venait de vivre quelques heures sur l'autre face du décor, sans savoir s'il lui serait permis de rétablir pour soi cette ville dans ses lumières. S'il retrouverait même encore, amies d'enfance ennuyeuses mais chères, toutes ses petites infirmités d'homme.	Он прожил несколько часов по ту сторону декораций, прожил, не зная, будет ли ему дано вновь обрести этот город с его огнями, увидит ли он еще раз пусть скучноватых, но таких дорогих спутников детства -- свои маленькие человеческие слабости.
"Il y a dans toute foule, pensait Rivière, des hommes que l'on ne distingue pas, et qui sont de prodigieux messagers. Et sans le savoir eux-mêmes. A moins que..."	"В любой толпе, -- думал Ривьер, -- есть люди, которые ничем из нее не выделяются. Но они вестники Чудесного и сами того не знают. Разве что..."
Rivière craignait certains admirateurs.	Ривьер боялся иных поклонников авиации.
Ils ne comprenaient pas le caractère sacré de l'aventure, et leurs exclamations en faussaient le sens, diminuaient l'homme.	Они не понимали сокровенного смысла трудной жизни летчиков; их восторги извращали самое существо приключения и принижали людей.
Mais Pellerin gardait ici toute sa grandeur d'être simplement instruit, mieux que personne, sur ce que vaut le monde entrevu sous un certain jour, et de repousser les approbations vulgaires avec un lourd dédain.	Но в Пельрене было благородное величие человека, который просто лучше других знает, чего стоит наш мир, если взглянуть на него под определенным углом зрения, -- величие человека, который грубовато пренебрегает пошлыми знаками одобрения...
Aussi Rivière le félicita-t-il:	Ривьер поздравил его по-своему:
"Comment avez-vous réussi?" Et l'aima de parler simplement métier, de parler de son vol comme un forgeron de son enclume.	-- Как вам удалось?.. Ему нравилось, что Пельрен говорил о своем ремесле просто, говорил о полетах, как кузнец о своей наковальне.
Pellerin expliqua d'abord sa retraite coupée. Il s'excusait presque: "Aussi je n'ai pas eu le choix."	Пельрен, чуть ли не извиняясь, начал объяснять: "Путь к отступлению оказался отрезан; у меня не было выбора".
Ensuite il n'avait plus rien vu: la neige l'aveuglait.	К тому же он ничего не видел: снег слепил глаза.
Mais de violents courants l'avaient sauvé, en le soulevant à sept mille.	Его спасли бешеные токи воздуха -- они подбросили самолет на высоту семи тысяч метров.
"J'ai dû être maintenu au ras des crêtes pendant toute la traversée."	"Все время, пока я переваливал через горы, мне приходилось лететь вровень с вершинами."
Il parla aussi du gyroscope dont il faudrait changer de place la prise d'air: la neige l'obturait: "Ça forme verglas, voyez-vous."	Он сказал также, что следовало бы переместить воздухозаборник гироскопа, а то его забивает снегом: "Понимаете, образуется ледяная корка..."
Plus tard d'autres courants avaient culbuté Pellerin, et, vers trois mille, il ne comprenait plus comment il n'avait rien heurté encore.	Потом новые воздушные потоки завертели Пельрена, отбросили его вниз, до трех тысяч метров. И как он только не наткнулся на скалы!
C'est qu'il survolait déjà la plaine.	Вдруг оказалось, что он летит уже над равниной.
"Je m'en suis aperçu tout d'un coup, en débouchant dans du ciel pur."	"Смотрю, а вокруг самолета -- чистое небо!"
Il expliqua enfin qu'il avait eu, à cet instant là, l'impression de sortir d'une caverne.	Пельрену показалось в тот миг, что он вышел из темной пещеры...
-- Tempête aussi à Mendoza?	-- В Мендосе -- тоже буря?
-- Non. J'ai atterri par ciel pur, sans vent. Mais la tempête me suivait de près.	-- Нет. Когда я сел, небо было совсем чистое; никакого ветра. Но буря шла за мной по пятам.
Il la décrivit parce que, disait-il, "tout de même c'était étrange".	Он описал ее, эту бурю, потому что, сказал он, "как-никак все это было довольно странно".
Le sommet se perdait très haut dans les nuages de neige, mais la base roulait sur la plaine ainsi qu'une lave noire.	Вершина бури терялась где-то в вышине, среди снежных туч, а основание катилось по равнине, как черный поток лавы.
Une à une, les villes étaient englouties.	Он поглощал город за городом.
"Je n'ai jamais vu ça..." Puis il se tut, saisi par quelque souvenir.	"Отродясь не видал ничего подобного..." И Пельрен замолчал, настигнутый каким-то воспоминанием.
Rivière se retourna vers l'inspecteur.	Ривьер обернулся к инспектору:
-- C'est un cyclone du Pacifique, on nous a prévenu trop tard. Ces cyclones ne dépassent d'ailleurs jamais les Andes.	-- Это циклон с Тихого океана; нас предупредили слишком поздно. Впрочем, такие циклоны никогда не переваливают через Анды.
On ne pouvait prévoir que celui-là poursuivrait sa marche vers l'Est.	Кто мог предвидеть, что на этот раз циклон продолжит свой путь на восток...
L'inspecteur, qui n'y connaissait rien, approuva.	Инспектор, ничего не понимавший в этих вещах, согласился с Ривьером.
L'inspecteur parut hésiter, se retourna vers Pellerin, et sa pomme d'Adam remua. Mais il se tut.	Будто собираясь что-то сказать, инспектор обернулся к Пельрену; под кожей у инспектора заходил кадык.
Il reprit, après réflexion, en regardant droit devant soi, sa dignité mélancolique.	Но он промолчал и, словно передумав, опять стал смотреть прямо перед собой с меланхолическим достоинством.
Il la promenait, ainsi qu'un bagage, cette mélancolie.	Свою меланхолию инспектор возил с собой, как багаж.
Débarqué la veille en Argentine, appelé par Rivière pour de vagues besognes, il était empêtré de ses grandes mains et de sa dignité d'inspecteur.	Он приехал в Аргентину накануне, вызванный Ривьером для выполнения довольно неопределенных обязанностей, и не знал, куда девать свои большие руки и свое инспекторское достоинство.
Il n'avait le droit d'admirer ni la fantaisie, ni la verve: il admirait par fonction la ponctualité.	Он не имел права ни на выражение восторга, ни на фантазию, ни на остроумие; по своей должности он должен был восхищаться лишь одним качеством: пунктуальностью.
Il n'avait le droit de boire un verre en compagnie, de tutoyer un camarade et de risquer un calembour que si, par un hasard invraisemblable, il rencontrait, dans la même escale, un autre inspecteur.	Он не имел права выпить стаканчик-другой в компании приятелей, не имел права быть с товарищами на "ты", не мог отважиться на каламбур -- разве только свершится невозможное и судьба пошлет ему в каком-нибудь аэропорту встречу с другим инспектором.
"Il est dur, pensait-il, d'être un juge."	"Трудно быть судьей", -- думал он.
A vrai dire, il ne jugeait pas, mais hochait la tête.	Говоря откровенно, суда он не вершил -- он лишь качал головой.
Ignorant tout, il hochait la tête, lentement, devant tout ce qu'il rencontrait.	Встретившись с чем-то, чего он не понимал (а он не понимал ничего), он медленно качал головой.
Cela troublait les consciences noires et contribuait au bon entretien du matériel.	Это приводило в смятение тех, у кого совесть была нечиста, и способствовало исправному уходу за оборудованием.
Il n'était guère aimé, car un inspecteur n'est pas créé pour les délices de l'amour, mais pour la rédaction de rapports.	Его никто не любил: инспектор создан не для любовных утех, а для составления рапортов.
Il avait renoncé à y proposer des méthodes nouvelles et des solutions techniques, depuis que Rivière avait écrit: "L'inspecteur Robineau est prié de nous fournir, non des poèmes, mais des rapports. L'inspecteur Robineau utilisera heureusement ses compétences, en stimulant le zèle du personnel."	Он отказался от мысли предлагать в рапортах какие-либо новые методы или технические усовершенствования -- отказался, с тех пор как Ривьер написал: "Инспектора Робино просят представлять не поэмы, а рапорты. Инспектору Робино надлежит употреблять свои знания для того, чтобы стимулировать служебное рвение персонала".
Aussi se jetait-il désormais, comme sur son pain quotidien, sur les défaillances humaines.	И с той поры человеческие слабости стали его хлебом насущным.
Sur le mécanicien qui buvait, le chef d'aéroplace qui passait des nuits blanches, le pilote qui rebondissait à l'atterrissage.	Он охотился за любившим выпить механиком, и за начальником аэродрома, явившимся на работу после разгульной ночи, и за пилотом, неумело посадившим самолет.
Rivière disait de lui: "Il n'est pas très intelligent, aussi rend-il de grands services."	Ривьер говорил о нем: "Он не очень умен, поэтому приносит большую пользу".
Un règlement établi par Rivière était, pour Rivière, connaissance des hommes; mais pour Robineau n'existait plus qu'une connaissance du règlement.	Правила, установленные Ривьером, были для самого Ривьера результатом изучения людей; для Робино существовало лишь изучение правил.
"Robineau, pour tous les départs retardés, lui avait dit un jour Rivière, vous devez faire sauter les primes d'exactitude.	-- Робино, -- сказал ему как-то Ривьер, -- во всех случаях, когда самолет вылетает с опозданием, вы должны лишать виновных премии за точность.
-- Même pour le cas de force majeure? Même par brume?	-- Даже тогда, когда задержка от них не зависит? Даже в случае тумана?
-- Même par brume."	-- Даже в случае тумана.
Et Robineau éprouvait une sorte de fierté d'avoir un chef si fort qu'il ne craignait pas d'être injuste.	И Робино испытал своего рода гордость: значит, человек, под чьим началом он служит, так силен, что не боится быть несправедливым.
Et Robineau lui-même tirerait quelque majesté d'un pouvoir aussi offensant.	Значит, на Робино тоже падает отблеск величия этой власти, не боящейся обижать людей.
-- Vous avez donné le départ à six heures quinze, répétait-il plus tard aux chefs d'aéroports, nous ne pourrons vous payer votre prime.	-- Вы дали отправление в шесть пятнадцать, -- повторял он потом начальникам аэропортов. -- Мы не можем выплатить вам премию.
-- Mais, monsieur Robineau, à cinq heures trente, on ne voyait pas à dix mètres!	-- Но, господин Робино, ведь в пять тридцать за десять шагов не было видно ни зги!
-- C'est le règlement.	-- Правила есть правила.
-- Mais, monsieur Robineau, nous ne pouvons pas balayer la brume!	-- Господин Робино, не можем же мы разогнать туман!
Et Robineau se retranchait dans son mystère.	Но Робино напускал на себя таинственность и молчал.
Il faisait partie de la direction.	Он представлял дирекцию.
Seul, parmi ces totons, il comprenait comment, en châtiant les hommes, on améliorera le temps.	Из всех этих пешек он один понимал, что, наказывая людей, можно улучшать погоду.
"Il ne pense rien, disait de lui Rivière, ça lui évite de penser faux."	"Он вообще не думает, -- говорил о нем Ривьер, -- это лишает его возможности думать неверно".
Si un pilote cassait un appareil, ce pilote perdait sa prime de non-casse.	Пилот, калечивший машину, лишался премии за безаварийные полеты.
"Mais quand la panne a eu lieu sur un bois? s'était informé Robineau.	-- А если пилот терпит аварию над лесом?
-- Sur un bois aussi."	-- Безразлично, хотя бы и над лесом.
Et Robineau se le tenait pour dit.	И Робино неукоснительно следовал этому указанию.
-- Je regrette, disait-il plus tard aux pilotes, avec une vive ivresse, je regrette même infiniment, mais il fallait avoir la panne ailleurs.	-- Я очень сожалею, -- говорил он пилотам, упиваясь собственными словами, -- я бесконечно сожалею, но старайтесь терпеть аварии не над лесом.
-- Mais, monsieur Robineau, on ne choisit pas!	-- Но, господин Робино! Ведь это от нас не зависит!
-- C'est le règlement.	-- Правила есть правила.
"Le règlement, pensait Rivière, est semblable aux rites d'une religion qui semblent absurdes mais façonnent les hommes."	"Правила, -- думал Ривьер, -- похожи на религиозные обряды: они кажутся нелепыми, но они формируют людей".
Il était indifférent à Rivière de paraître juste ou injuste.	Ривьеру было безразлично, справедлив он в глазах людей или несправедлив.
Peut-être ces mots-là n'avaient-ils même pas de sens pour lui.	Быть может, слова "справедливость" и "несправедливость" вообще были лишены для него всякого смысла.
Les petits bourgeois des petites villes tournent le soir autour de leur kiosque à musique et Rivière pensait: "Juste ou injuste envers eux, cela n'a pas de sens: ils n'existent pas."	В маленьких городках обыватели кружатся вечерами вокруг беседки, в которой играет музыка; Ривьер думал: "Какой смысл говорить о справедливости или несправедливости по отношению к ним: они пока еще не существуют".
L'homme était pour lui une cire vierge qu'il fallait pétrir.	Человек был для него девственным воском, из которого предстояло что-то вылепить.
Il fallait donner une âme à cette matière, lui créer une volonté.	В эту материю надо вдохнуть душу, наделить ее волей.
Il ne pensait pas les asservir par cette dureté, mais les lancer hors d'eux-mêmes.	Своей суровостью он хотел не поработить людей, а помочь им превзойти самих себя.
S'il châtiait ainsi tout retard, il faisait acte d'injustice mais il tendait vers le départ la volonté de chaque escale; il créait cette volonté.	Наказывая их за каждое опоздание, он совершал несправедливость, -- но тем самым он устремлял волю людей, их помыслы на одно: на то, чтобы в каждом аэропорту самолеты вылетали без опозданий; он создавал эту волю.
Ne permettant pas aux hommes de se réjouir d'un temps bouché, comme d'une invitation au repos, il les tenait en haleine vers l'éclaircie, et l'attente humiliait secrètement jusqu'au manœuvre le plus obscur.	Не позволяя людям радоваться нелетной погоде как приглашению отдохнуть, он заставлял их напряженно ждать минуты, когда небо прояснится; и каждый -- вплоть до последнего подсобного рабочего -- в душе воспринимал это ожидание как что-то унизительное.
On profitait ainsi du premier défaut dans l'armure: "Débouché au nord, en route!"	И они стремились использовать первую же трещину в небесной броне. "На севере -- окно! В путь!"
Grâce à Rivière, sur quinze mille kilomètres, le culte du courrier primait tout.	Благодаря Ривьеру на всей линии в пятнадцать тысяч километров господствовал культ своевременной доставки почты.
Rivière disait parfois:	Ривьер говорил иногда:
"Ces hommes-là sont heureux, parce qu'ils aiment ce qu'ils font, et ils l'aiment parce que je suis dur."	-- Эти люди счастливы: они любят свое дело, и любят его потому, что я строг.
Il faisait peut-être souffrir, mais procurait aussi aux hommes de fortes joies.	Может быть, он и причинял людям боль, но он же давал им огромную радость.
"Il faut les pousser, pensait-il, vers une vie forte qui entraîne des souffrances et des joies, mais qui seule compte."	"Нужно заставить их жить в постоянном напряжении, -- размышлял Ривьер, -- жизнью, которая приносит им и страдания и радости; это и есть настоящая жизнь".
Comme la voiture entrait en ville, Rivière se fit conduire au bureau de la Compagnie.	Когда машина въехала на улицы города, Ривьер приказал отвезти его в контору компании.
Robineau, resté seul avec Pellerin, le regarda, et entrouvrit les lèvres pour parler.	Оставшись наедине с Пельреном, Робино посмотрел на летчика и заговорил.
V	V
Or Robineau ce soir était las.	В тот вечер Робино охватила тоска.
Il venait de découvrir, en face de Pellerin vainqueur, que sa propre vie était grise.	Перед лицом Пельрена-победителя он только что обнаружил, насколько серой была его собственная жизнь.
Il venait surtout de découvrir que lui, Robineau, malgré son titre d'Inspecteur et son autorité, valait moins que cet homme rompu de fatigue, tassé dans l'angle de la voiture, les yeux clos et les mains noires d'huile.	Обнаружил, что он, Робино, несмотря на свое звание инспектора, на свою власть, стоил меньше, чем этот разбитый усталостью, закрывший глаза человек с черными от масла руками, забившийся в угол машины.
Pour la première fois Robineau admirait. Il avait besoin de le dire. Il avait besoin surtout de se gagner une amitié.	Впервые Робино испытывал восхищение и потребность выразить это чувство. А больше всего -- потребность в дружбе.
Il était las de son voyage et de ses échecs du jour, peut-être se sentait-il même un peu ridicule.	Он устал от поездки, от каждодневных неудач; он даже чувствовал себя немного смешным.
Il s'était embrouillé, ce soir, dans ses calculs en vérifiant les stocks d'essence, et l'agent même qu'il désirait surprendre, pris de pitié, les avait achevés pour lui.	В этот вечер, проверяя склад горючего, он совершенно запутался в цифрах, и тот самый кладовщик, которого он хотел поймать на злоупотреблениях, сжалился над ним и закончил за него подсчеты.
Mais surtout il avait critiqué le montage d'une pompe à huile du type B. 6, la confondant avec une pompe à huile du type B. 4, et les mécaniciens sournois l'avaient laissé flétrir pendant vingt minutes "une ignorance que rien n'excuse", sa propre ignorance.	Больше того, заявив, что масляный насос типа "Б-6" установлен неправильно, он спутал его с масляным насосом типа "Б-4", и коварные механики позволили ему добрых двадцать минут клеймить позором "невежество, которому нет оправдания", -- его собственное невежество.
Il avait peur aussi de sa chambre d'hôtel.	К тому же он боялся своей комнаты в гостинице.
De Toulouse à Buenos Aires, il la regagnait invariablement après le travail.	Везде, от Тулузы до Буэнос-Айреса, он шел после работы в свой неизменный номер.
Il s'y enfermait, avec la conscience des secrets dont il était lourd, tirait de sa valise une rame de papier, écrivait lentement "Rapport", hasardait quelques lignes et déchirait tout.	Обремененный переполнявшими его тайнами, он запирался на ключ, вынимал из чемодана стопу бумаги, медленно выводил слово "Рапорт" и, написав несколько строчек, рвал бумагу в клочки.
Il aurait aimé sauver la Compagnie d'un grand péril.	Он страстно мечтал спасти компанию от великой опасности.
Elle ne courait aucun péril.	Но компании никакая опасность не угрожала.
Il n'avait guère sauvé jusqu'à présent qu'un moyeu d'hélice touché par la rouille.	До сих пор ему удалось спасти одну лишь втулку винта, тронутую ржавчиной.
Il avait promené son doigt sur cette rouille, d'un air funèbre, lentement, devant un chef d'aéroplace, qui lui avait d'ailleurs répondu: "Adressez-vous à l'escale précédente: cet avion-là vient d'en arriver." Robineau doutait de son rôle.	Неторопливо водя пальцем по этой ржавчине, он мрачно смотрел на стоявшего перед ним начальника аэродрома; тот ответил: "Обратитесь в посадочный пункт, откуда этот самолет только что прибыл..." Робино начинал сомневаться в значительности своей роли.
Il hasarda, pour se rapprocher de Pellerin:	Желая сблизиться с Пельреном, он отважился предложить:
-- Voulez-vous dîner avec moi? J'ai besoin d'un peu de conversation, mon métier est quelquefois dur... Puis corrigea pour ne pas descendre trop vite: -- J'ai tant de responsabilités!	-- Не пообедаете ли со мной? Мне хочется немного поболтать... Мои обязанности не так уж легки... -- Но, боясь упасть в глазах пилота, тут же поправился: -- На мне лежит такая ответственность!
Ses subalternes n'aimaient guère mêler Robineau à leur vie privée.	Подчиненные не любили допускать Робино в свою частную жизнь.
Chacun pensait: "S'il n'a encore rien trouvé pour son rapport, comme il a très faim, il me mangera."	Каждый думал: "Пока он еще ничего не нашел для своего рапорта, но как только он проголодается, он меня съест".
Mais Robineau, ce soir, ne pensait guère qu'à ses misères: le corps affligé d'un gênant eczéma, son seul vrai secret, il eut aimé le raconter, se faire plaindre, et ne trouvant point de consolation dans l'orgueil, en chercher dans l'humilité.	Однако в тот вечер Робино думал лишь о своих бедах: его подлинную тайну составляла тягостная экзема, постоянно мучившая его, и ему захотелось сегодня рассказать об этом, захотелось, чтобы его пожалели: не находя больше утешения в гордости, он искал его теперь в смирении.
Il possédait aussi, en France, une maîtresse, à qui, la nuit de ses retours, il racontait ses inspections, pour l'éblouir un peu et se faire aimer, mais qui justement le prenait en grippe, et il avait besoin de parler d'elle.	Во Франции у него была любовница; возвращаясь, он рассказывал ей по ночам о своей инспекционной деятельности, -- это был его способ обольщения, -- но он знал, что она не любит его и сегодня ему было просто необходимо поговорить о ней.
-- Alors, vous dînez avec moi?	-- Так вы пообедаете со мной?
Pellerin, débonnaire, accepta.	Пельрен великодушно согласился.
VI	VI
Les secrétaires somnolaient dans les bureaux de Buenos Aires, quand Rivière entra.	Служащие дремали за столами буэнос-айресской конторы, когда вошел Ривьер.
Il avait gardé son manteau, son chapeau, il ressemblait toujours à un éternel voyageur, et passait presque inaperçu, tant sa petite taille déplaçait peu d'air, tant ses cheveux gris et ses vêtements anonymes s'adaptaient à tous les décors.	В своем неизменном пальто, в шляпе он, как всегда, был похож на вечного путешественника и почти не привлекал к себе внимания -- так мало места он занимал, невысокий, сухощавый, так подходили к любой обстановке его седые волосы, его безликая одежда.
Et pourtant un zèle anima les hommes.	Но люди ощутили внезапный прилив рвения.
Les secrétaires s'émurent, le chef de bureau compulsa d'urgence les derniers papiers, les machines à écrire cliquetèrent.	Зашевелились секретари, начал перелистывать последние документы заведующий бюро, застучали пишущие машинки.
Le téléphoniste plantait ses fiches dans le standard, et notait sur un livre épais les télégrammes.	Телефонист подключил аппарат и принялся что-то вписывать в толстую книгу регистрации телеграмм.
Rivière s'assit et lut.	Ривьер сел и стал читать.
Après l'épreuve du Chili, il relisait l'histoire d'un jour heureux où les choses s'ordonnent d'elles-mêmes, où les messages, dont se délivrent l'un après l'autre les aéroports franchis, sont de sobres bulletins de victoire.	Самолет, который прибыл из Чили, выдержал испытание: перед Ривьером проходили события удачного дня, когда все как-то устраивается само собой, когда донесения, которые, облегченно вздыхая, посылают один за другим аэропорты, становятся скупыми сводками одержанных побед.
Le courrier de Pa-tagonie, lui aussi, progressait vite: on était en avance sur l'horaire, car les vents poussaient du Sud vers le Nord leur grande houle favorable.	Почтовый из Патагонии тоже шел быстро вперед; он даже опережал расписание: ветры гнали с юга на север огромную попутную волну.
-- Passez-moi les messages météo.	-- Дайте метеосводки.
Chaque aéroport vantait son temps clair, son ciel transparent, sa bonne brise.	Каждый аэропорт хвастался ясной погодой, прозрачным небом, славным ветерком.
Un soir doré avait habillé l'Amérique.	Америку окутывал золотистый вечер.
Rivière se réjouit du zèle des choses.	Ривьер радовался этому усердию природы.
Maintenant ce courrier luttait quelque part dans l'aventure de la nuit, mais avec les meilleures chances.	Где -- то в ночи вел битву самолет из Патагонии, но у него были все шансы на победу.
Rivière repoussa le cahier.	Ривьер отодвинул тетрадь.
-- Ça va.	-- Хорошо!
Et sortit jeter un coup d'œil sur les services, veilleur de nuit qui veillait sur la moitié du monde.	И вышел из кабинета, чтобы взглянуть, как работают люди, -- ночной страж, бодрствующий над доброй половиной мира.
Devant une fenêtre ouverte il s'arrêta et comprit la nuit. Elle contenait Buenos Aires, mais aussi, comme une vaste nef, l'Amérique.	Он остановился перед открытым окном -- и постиг ночь, эту ночь, принявшую Буэнос-Айрес, всю Америку под свои просторные своды.
Il ne s'étonna pas de ce sentiment de grandeur: le ciel de Santiago du Chili, un ciel étranger, mais une fois le courrier en marche vers Santiago du Chili, on vivait, d'un bout à l'autre de la ligne, sous la même voûte profonde.	Он не удивился этому ощущению величия. Небо Сантьяго -- небо чужой страны; но самолет идет в Сантьяго, люди по всей линии, из конца в конец, живут под одним бездонным куполом.
Cet autre courrier maintenant dont on guettait la voix dans les écouteurs de T.S.F., les pêcheurs de Patagonie en voyaient luire les feux de bord.	Вот летит сейчас другой почтовый самолет, тот, чей голос так жадно ловят наушники радистов; еще недавно рыбаки Патагонии видели сверкание его бортовых огней.
Cette inquiétude d'un avion en vol, quand elle pesait sur Rivière, pesait aussi sur les capitales et les provinces avec le grondement du moteur.	Чувство тревоги за находящийся в полете самолет ложится грузом не только на плечи Ривьера: услышав рокот мотора, столичные города и провинциальные городишки чувствуют ту же тревогу.
Heureux de cette nuit' bien dégagée, il se souvenait de nuits de désordre, où l'avion lui semblait dangereusement enfoncé et si difficile à secourir.	Радуясь, что ночь так чиста, он вспомнил другие ночи, когда казалось, будто самолет погружается в хаос и спасти его невообразимо трудно...
On suivait, du poste radio de Buenos Aires, sa plainte mêlée au grésillement des orages. Sous cette gangue sourde, l'or de l'onde musicale se perdait.	В такие ночи радиостанция Буэнос-Айреса слышит, как к жалобе самолета примешивается хруст гроз; за глухой оболочкой пустой породы теряется золотая жила музыкальной радиоволны.
Quelle détresse dans le chant mineur d'un courrier jeté en flèche aveugle vers les obstacles de la nuit!	И какая скорбь звучит в минорной песне самолета, который, как слепая стрела, устремляется навстречу опасностям ночи!
Rivière pensa que la place d'un inspecteur, une nuit de veille, est au bureau.	"В ночь дежурства место инспектора -- в конторе", -- подумал Ривьер.
-- Faites-moi chercher Robineau.	-- Разыщите Робино!
Robineau était sur le point de faire d'un pilote son ami.	Тем временем Робино старался завоевать дружбу пилота.
Il avait, à l'hôtel, devant lui déballé sa valise; elle livrait ces menus objets par quoi les inspecteurs se rapprochent du reste des hommes: quelques chemises de mauvais goût, un nécessaire de toilette, puis une photographie de femme maigre que l'inspecteur piqua au mur.	В гостинице он распаковал перед Пельреном свой чемодан; из недр чемодана явились на свет те малозначительные предметы, которые сближают инспекторов с остальной частью человечества: несколько безвкусных сорочек, несессер с туалетными принадлежностями, фотография тощей женщины (инспектор приколол ее к стене).
Il faisait ainsi à Pellerin l'humble confession de ses besoins, de ses tendresses, de ses regrets.	Так он смиренно исповедовался перед Пельреном в своих нуждах, в своих нежных чувствах, в своих печалях.
Alignant dans un ordre misérable ses trésors, il étalait devant le pilote sa misère.	Раскладывая перед летчиком эти жалкие сокровища, он выставлял напоказ свою нищету.
Un eczéma moral.	Свою нравственную экзему.
Il montrait sa prison.	Он показывал свою тюрьму.
Mais pour Robineau, comme pour tous les hommes, existait une petite lumière.	Но у Робино, как у всех людей, был в жизни маленький луч света.
Il avait éprouvé une grande douceur en tirant du fond de sa valise, précieusement enveloppé, un petit sac.	С бесконечной нежностью он извлек с самого дна чемодана небольшой, тщательно завязанный мешочек.
Il l'avait tapoté longtemps sans rien dire.	Он долго поглаживал его ладонью, не произнося ни слова.
Puis desserrant enfin les mains:	Потом разжал наконец руки:
-- J'ai ramené ça du Sahara...	-- Я привез это из Сахары...
L'inspecteur avait rougi d'oser une telle confidence.	Инспектор даже покраснел от столь смелого признания.
Il était consolé de ses déboires et de son infortune conjugale, et de toute cette grise vérité par de petits cailloux noirâtres qui ouvraient une porte sur le mystère.	Его мучили неприятности; он был несчастлив в браке; жизнь его была безотрадной, и он находил утешение в маленьких черных камешках: они приоткрывали перед ним дверь в мир тайны.
Rougissant un peu plus: -- On trouve les mêmes au Brésil...	-- Точно такие же попадаются иногда и в Бразилии, -- сказал он и покраснел еще больше.
Et Pellerin avait tapoté l'épaule d'un inspecteur qui se penchait sur l'Atlantide.	Пельрен потрепал по плечу этого инспектора, склонившегося над легендарной Атлантидой...
Par pudeur aussi Pellerin avait demandé:	Что-то похожее на стыдливость заставило Пельрена спросить:
-- Vous aimez la géologie?	-- Вы интересуетесь геологией?
-- C'est ma passion.	-- Это моя страсть.
Seules, dans la vie, avaient été douces pour lui, les pierres.	Во всем мире только камни были к нему мягки.
Robineau, quand on l'appela, fut triste, mais redevint digne.	Робино вызвали в контору; он стал грустен, но обрел при этом свое обычное достоинство.
-- Je dois vous quitter, monsieur Rivière a besoin de moi pour quelques décisions graves.	-- Я вынужден вас покинуть: господин Ривьер требует меня по весьма важному делу.
Quand Robineau pénétra au bureau, Rivière l'avait oublié.	Когда Робино вошел в контору, Ривьер успел о нем забыть.
Il méditait devant une carte murale où s'inscrivait en rouge le réseau de la Compagnie.	Он размышлял, глядя на стенную карту, где красной краской была нанесена сеть авиалиний компании.
L'inspecteur attendait ses ordres. Après de longues minutes, Rivière, sans détourner la tête, lui demanda:	Инспектор ждал его приказаний. После долгих минут молчания Ривьер, не поворачивая головы, спросил:
-- Que pensez-vous de cette carte, Robineau?	-- Что вы думаете об этой карте, Робино?
Il posait parfois des rébus en sortant d'un songe.	Возвращаясь из мира грез, Ривьер предлагал иногда своим подчиненным подобные ребусы.
-- Cette carte, monsieur le Directeur...	-- Эта карта, господин директор...
L'inspecteur, à vrai dire, n'en pensait rien, mais, fixant la carte d'un air sévère, il inspectait en gros l'Europe et l'Amérique.	Честно говоря, инспектор ничего о ней не думал; с суровым видом он созерцал карту и чувствовал, что инспектирует сразу Европу и Америку.
Rivière d'ailleurs poursuivait, sans lui en faire part, ses méditations: "Le visage de ce réseau est beau mais dur. Il nous a coûté beaucoup d'hommes, de jeunes hommes. Il s'impose ici, avec l'autorité des choses bâties, mais combien de problèmes il pose!"	А Ривьер между тем продолжал свои раздумья: "Лицо этой сети прекрасно, но грозно. Красота, стоившая нам многих людей, -- молодых людей. На этом лице гордое достоинство отлично сработанной вещи, но сколько еще проблем ставит оно перед нами!.."
Cependant le but pour Rivière dominait tout.	Однако важнее всего для Ривьера всегда была цель.
Robineau, debout auprès de lui, fixant toujours, droit devant soi, la carte, peu à peu se redressait.	Робино по-прежнему стоял рядом, уставившись на карту; он понемногу приходил в себя.
De la part de Rivière, il n'espérait aucun apitoiement.	От директора он не ждал сочувствия.
Il - avait une fois tenté sa chance en avouant sa vie gâchée par sa ridicule infirmité, et Rivière lui avait répondu par une boutade:	Однажды он попытался было разжалобить Ривьера, рассказав о своем нелепом, портившем ему жизнь недуге, но тот ответил насмешкой:
"Si ça vous empêche de dormir, ça stimulera votre activité."	-- Экзема мешает вам спать -- значит, она побуждает к действию.
Ce n'était qu'une demi-boutade.	В этой шутке Ривьера была большая доля правды.
Rivière avait coutume d'affirmer: "Si les insomnies d'un musicien lui font créer de belles œuvres, ce sont de belles insomnies."	Он утверждал: -- Если бессонница рождает у музыканта прекрасные произведения -- это прекрасная бессонница!
Un jour il avait désigné Leroux: "Regardez-moi ça, comme c'est beau, cette laideur qui repousse l'amour..."	Как-то он сказал, указывая на Леру: -- Подумайте, как прекрасно уродство: оно гонит прочь любовь...
Tout ce que Leroux avait de grand il le devait peut-être à cette disgrâce, qui avait réduit sa vie à celle du métier.	Может быть, всем тем высоким, что жило в Леру, он был обязан обидчице судьбе, которая свела его жизнь к одной лишь работе...
-- Vous êtes très lié avec Pellerin?	-- Вы очень близки с Пельреном?
-- Eh...	-- Гм...
-- Je ne vous le reproche pas.	-- Я не упрекаю вас.
Rivière fit demi-tour, et, la tête penchée, marchant à petits pas, il entraînait avec lui Robineau.	Ривьер повернулся и, нагнув голову, стал ходить по комнате мелкими шагами, увлекая за собой Робино.
Un sourire triste lui vint aux lèvres, que Robineau ne comprit pas.	На устах директора заиграла печальная улыбка, значения которой Робино не понял.
-- Seulement... seulement vous êtes le chef.	-- Только... Только помните, что вы -- начальник.
-- Oui, fit Robineau.	-- Да, -- сказал Робино.
Rivière pensa qu'ainsi, chaque nuit, une action se nouait dans le ciel comme un drame.	А Ривьер подумал, что вот так каждую ночь завязывается в небе узелок новой драмы.
Un fléchissement des volontés pouvait entraîner une défaite, on aurait peut-être à lutte beaucoup d'ici le jour.	Ослабнет воля людей -- жди поражения; а предстоит, быть может, тяжелая борьба.
-- Vous devez rester dans votre rôle.	-- Вы не должны выходить из роли начальника.
Rivière pesait ses mots:	Ривьер будто взвешивал каждое слово.
-- Vous commanderez peut-être à ce pilote, la nuit prochaine, un départ dangereux: il devra obéir.	-- Возможно, ближайшей ночью вы отправите этого летчика в опасный рейс; он должен вам повиноваться.
-- Oui...	-- Да...
-- Vous disposez presque de la vie des hommes, et d'hommes qui valent mieux que vous...	-- В ваших руках, можно сказать, жизнь людей, и эти люди -- лучше, ценнее вас...
Il parut hésiter.	Он запнулся.
-- Ça, c'est grave.	-- Да, это важно.
Rivière, marchant toujours à petits pas, se tut quelques secondes.	Ривьер по-прежнему ходил мелкими шагами; несколько секунд он помолчал.
-- Si c'est par amitié qu'ils vous obéissent, vous les dupez. Vous n'avez droit vous-même à aucun sacrifice.	-- Если они повинуются вам из дружбы -- значит, вы их обманываете. Ведь вы, вы лично, не имеете права требовать от людей никаких жертв.
-- Non... bien sûr.	-- Да, конечно...
-- Et, s'ils croient que votre amitié leur épargnera certaines corvées, vous les dupez aussi: il faudra bien qu'ils obéissent. Asseyez-vous là.	-- Если же они надеются, что ваша дружба может избавить их от трудной работы, тогда вы опять-таки их обманываете: они обязаны повиноваться в любом случае. Сядьте-ка.
Rivière, doucement, de la main, poussait Robineau vers son bureau.	Ривьер мягко подтолкнул Робино к своему столу.
-- Je vais vous mettre à votre place, Robineau. Si vous êtes las, ce n'est pas à ces hommes de vous soutenir. Vous êtes le chef. Votre faiblesse est ridicule. Ecrivez.	-- Я хочу напомнить вам о ваших обязанностях, Робино. Если вы устали, не у этих людей вам искать поддержки. Вы -- начальник. Ваша слабость -- смешна. Пишите.
--Je...	-- Я...