CHAPTER I	ГЛАВА I
I scarcely know where to begin, though I sometimes facetiously place the cause of it all to Charley Furuseth's credit. He kept a summer cottage in Mill Valley, under the shadow of Mount Tamalpais, and never occupied it except when he loafed through the winter mouths and read Nietzsche and Schopenhauer to rest his brain. When summer came on, he elected to sweat out a hot and dusty existence in the city and to toil incessantly. Had it not been my custom to run up to see him every Saturday afternoon and to stop over till Monday morning, this particular January Monday morning would not have found me afloat on San Francisco Bay.	Не знаю, право, с чего начать, хотя иногда, в шутку, я сваливаю всю вину на Чарли Фэрасета. У него была дача в Милл-Вэлли, под сенью горы Тамальпайс, но он жил там только зимой, когда ему хотелось отдохнуть и почитать на досуге Ницше или Шопенгауэра. С наступлением лета он предпочитал изнывать от жары и пыли в городе и работать не покладая рук. Не будь у меня привычки навещать его каждую субботу и оставаться до понедельника, мне не пришлось бы пересекать бухту Сан-Франциско в это памятное январское утро.
Not but that I was afloat in a safe craft, for the Martinez was a new ferry-steamer, making her fourth or fifth trip on the run between Sausalito and San Francisco.The danger lay in the heavy fog which blanketed the bay, and of which, as a landsman, I had little apprehension.In fact, I remember the placid exaltation with which I took up my position on the forward upper deck, directly beneath the pilot-house, and allowed the mystery of the fog to lay hold of my imagination.A fresh breeze was blowing, and for a time I was alone in the moist obscurity - yet not alone, for I was dimly conscious of the presence of the pilot, and of what I took to be the captain, in the glass house above my head.	Нельзя сказать, чтобы "Мартинес", на котором я плыл, был ненадежным судном; этот новый пароход совершал уже свой четвертый или пятый рейс на переправе между Саусалито и Сан-Франциско.Опасность таилась в густом тумане, окутавшем бухту, но я, ничего не смысля в мореходстве, и не догадывался об этом.Хорошо помню, как спокойно и весело расположился я на носу парохода, на верхней палубе, под самой рулевой рубкой, и таинственность нависшей над морем туманной пелены мало-помалу завладела моим воображением.Дул свежий бриз, и некоторое время я был один среди сырой мглы -- впрочем, и не совсем один, так как я смутно ощущал присутствие рулевого и еще кого-то, по-видимому, капитана, в застекленной рубке у меня над головой.
I remember thinking how comfortable it was, this division of labour which made it unnecessary for me to study fogs, winds, tides, and navigation, in order to visit my friend who lived across an arm of the sea. It was good that men should be specialists, I mused. The peculiar knowledge of the pilot and captain sufficed for many thousands of people who knew no more of the sea and navigation than I knew.	Помнится, я размышлял о том, как хорошо, что существует разделение труда и я не обязан изучать туманы, ветры, приливы и всю морскую науку, если хочу навестить друга, живущего по ту сторону залива. Хорошо, что существуют специалисты -- рулевой и капитан, думал я, и их профессиональные знания служат тысячам людей, осведомленным о море и мореплавании не больше моего.
On the other hand, instead of having to devote my energy to the learning of a multitude of things, I concentrated it upon a few particular things, such as, for instance, the analysis of Poe's place in American literature - an essay of mine, by the way, in the current Atlantic. Coming aboard, as I passed through the cabin, I had noticed with greedy eyes a stout gentleman reading the Atlantic, which was open at my very essay. And there it was again, the division of labour, the special knowledge of the pilot and captain which permitted the stout gentleman to read my special knowledge on Poe while they carried him safely from Sausalito to San Francisco.	Зато я не трачу своей энергии на изучение множества предметов, а могу сосредоточить ее на некоторых специальных вопросах, например -- на роли Эдгара По в истории американской литературы, чему, кстати сказать, была посвящена моя статья, напечатанная в последнем номере "Атлантика". Поднявшись на пароход и заглянув в салон, я не без удовлетворения отметил, что номер "Атлантика" в руках у какого-то дородного джентльмена раскрыт как раз на моей статье. В этом опять сказывались выгоды разделения труда: специальные знания рулевого и капитана давали дородному джентльмену возможность -- в то время как его благополучно переправляют на пароходе из Саусалито в Сан-Франциско -- ознакомиться с плодами моих специальных знанийо По.
A red-faced man, slamming the cabin door behind him and stumping out on the deck, interrupted my reflections, though I made a mental note of the topic for use in a projected essay which I had thought of calling "The Necessity for Freedom: A Plea for the Artist." The red-faced man shot a glance up at the pilot-house, gazed around at the fog, stumped across the deck and back (he evidently had artificial legs), and stood still by my side, legs wide apart, and with an expression of keen enjoyment on his face. I was not wrong when I decided that his days had been spent on the sea.	У меня за спиной хлопнула дверь салона, и какой-то краснолицый человек затопал по палубе, прервав мои размышления. А я только что успел мысленно наметить тему моей будущей статьи, которую решил назвать "Необходимость свободы. Слово в защиту художника". Краснолицый бросил взгляд на рулевую рубку, посмотрел на окружавший нас туман, проковылял взад и вперед по палубе -- очевидно, у него были протезы -- и остановился возле меня, широко расставив ноги; на лице его было написано блаженство. Я не ошибся, предположив, что он провел всю свою жизнь на море.
"It's nasty weather like this here that turns heads grey before their time," he said, with a nod toward the pilot-house.	-- От такой мерзкой погоды недолго и поседеть! -- проворчал он, кивая в сторону рулевой рубки.
"I had not thought there was any particular strain," I answered. "It seems as simple as A, B, C. They know the direction by compass, the distance, and the speed. I should not call it anything more than mathematical certainty."	-- Разве это создает какие-то особые трудности? -- отозвался я. – Ведь задача проста, как дважды два -- четыре. Компас указывает направление, расстояние и скорость также известны. Остается простой арифметический подсчет.
"Strain!" he snorted. "Simple as A, B, C! Mathematical certainty!"	-- Особые трудности! -- фыркнул собеседник. -- Просто, как дважды два -- четыре! Арифметический подсчет.
He seemed to brace himself up and lean backward against the air as he stared at me.	Слегка откинувшись назад, он смерил меня взглядом.
"How about this here tide that's rushin' out through the Golden Gate?" he demanded, or bellowed, rather. "How fast is she ebbin'? What's the drift, eh? Listen to that, will you? A bell-buoy, and we're a-top of it! See 'em alterin' the course!"	-- А что вы скажете об отливе, который рвется в Золотые Ворота? -- спросил или, вернее, пролаял он. -- Какова скорость течения? А как относит? А это что -- прислушайтесь-ка! Колокол? Мы лезем прямо на буй с колоколом! Видите -- меняем курс.
From out of the fog came the mournful tolling of a bell, and I could see the pilot turning the wheel with great rapidity. The bell, which had seemed straight ahead, was now sounding from the side. Our own whistle was blowing hoarsely, and from time to time the sound of other whistles came to us from out of the fog.	Из тумана доносился заунывный звон, и я увидел, как рулевой быстро Завертел штурвал. Колокол звучал теперь не впереди, а сбоку. Слышен был хриплый гудок нашего парохода, и время от времени на него откликались другие гудки.
"That's a ferry-boat of some sort," the new-comer said, indicating a whistle off to the right. "And there! D'ye hear that? Blown by mouth. Some scow schooner, most likely. Better watch out, Mr. Schooner-man. Ah, I thought so. Now hell's a poppin' for somebody!"	-- Какой-то еще пароходишко! -- заметил краснолицый, кивая вправо, откуда доносились гудки. -- А это! Слышите? Просто гудят в рожок. Верно, какая-нибудь шаланда. Эй, вы, там, на шаланде, не зевайте! Ну, я так и знал. Сейчас кто-то хлебнет лиха!
The unseen ferry-boat was blowing blast after blast, and the mouth-blown horn was tooting in terror-stricken fashion.	Невидимый пароход давал гудок за гудком, и рожок вторил ему, казалось, в страшном смятении.
"And now they're payin' their respects to each other and tryin' to get clear," the red-faced man went on, as the hurried whistling ceased.	-- Вот теперь они обменялись любезностями и стараются разойтись, -- продолжал краснолицый, когда тревожные гудки стихли.
His face was shining, his eyes flashing with excitement as he translated into articulate language the speech of the horns and sirens.	Он разъяснял мне, о чем кричат друг другу сирены и рожки, а щеки у него горели и глаза сверкали.
"That's a steam-siren a-goin' it over there to the left. And you hear that fellow with a frog in his throat - a steam schooner as near as I can judge, crawlin' in from the Heads against the tide."	-- Слева пароходная сирена, а вон там, слышите, какой хрипун, -- это, должно быть, паровая шхуна; она ползет от входа в бухту навстречу отливу.
A shrill little whistle, piping as if gone mad, came from directly ahead and from very near at hand. Gongs sounded on the Martinez. Our paddle-wheels stopped, their pulsing beat died away, and then they started again. The shrill little whistle, like the chirping of a cricket amid the cries of great beasts, shot through the fog from more to the side and swiftly grew faint and fainter. I looked to my companion for enlightenment.	Пронзительный свисток неистовствовал как одержимый где-то совсем близко впереди. На "Мартинесе" ему ответили ударами гонга. Колеса нашего парохода остановились, их пульсирующие удары по воде замерли, а затем возобновились. Пронзительный свисток, напоминавший стрекотание сверчка среди рева диких зверей, долетал теперь из тумана, откуда-то сбоку, и звучал все слабее и слабее. Я вопросительно посмотрел на своего спутника.
"One of them dare-devil launches," he said. "I almost wish we'd sunk him, the little rip! They're the cause of more trouble. And what good are they? Any jackass gets aboard one and runs it from hell to breakfast, blowin' his whistle to beat the band and tellin' the rest of the world to look out for him, because he's comin' and can't look out for himself! Because he's comin'! And you've got to look out, too! Right of way! Common decency! They don't know the meanin' of it!"	-- Какой-то отчаянный катерок, -- пояснил он. -- Прямо стоило бы потопить его! От них бывает много бед, а кому они нужны? Какой-нибудь осел заберется на этакую посудину и носится по морю, сам не зная зачем, да свистит как полоумный. А все должны сторониться, потому что, видите ли, он идет и сам-то уж никак посторониться не умеет! Прет вперед, а вы смотрите в оба! Обязанность уступать дорогу! Элементарная вежливость! Да они об этом никакого представления не имеют.
I felt quite amused at his unwarranted choler, and while he stumped indignantly up and down I fell to dwelling upon the romance of the fog. And romantic it certainly was - the fog, like the grey shadow of infinite mystery, brooding over the whirling speck of earth; and men, mere motes of light and sparkle, cursed with an insane relish for work, riding their steeds of wood and steel through the heart of the mystery, groping their way blindly through the Unseen, and clamouring and clanging in confident speech the while their hearts are heavy with incertitude and fear.	Этот необъяснимый гнев немало меня позабавил; пока мой собеседник возмущенно ковылял взад и вперед, я снова поддался романтическому обаянию тумана. Да, в этом тумане, несомненно, была своя романтика. Словно серый, исполненный таинственности призрак, навис он над крошечным земным шаром, кружащимся в мировом пространстве. А люди, эти искорки или пылинки, гонимые ненасытной жаждой деятельности, мчались на своих деревянных и стальных конях. Сквозь самое сердце тайны, ощупью прокладывая себе путь в Незримом, и шумели, и кричали самонадеянно, в то время как их души замирали от неуверенности и страха!
The voice of my companion brought me back to myself with a laugh. I too had been groping and floundering, the while I thought I rode clear-eyed through the mystery.	Голос моего спутника вернул меня к действительности и заставил усмехнуться. Разве я сам не блуждаю ощупью, думая, что мчусь уверенно сквозь тайну?
"Hello! Somebody comin' our way," he was saying. "And d'ye hear that? He's comin' fast. Walking right along. Guess he don't hear us yet. Wind's in wrong direction."	-- Эге! Кто-то идет нам навстречу, -- сказал краснолицый. -- Слышите, слышите? Идет быстро и прямо на нас. Должно быть, он нас еще не слышит. Ветер относит.
The fresh breeze was blowing right down upon us, and I could hear the whistle plainly, off to one side and a little ahead.	Свежий бриз дул нам в лицо, и я отчетливо различил гудок сбоку и немного впереди.
"Ferry-boat?" I asked.	-- Тоже пассажирский? -- спросил я.
He nodded, then added, "Or he wouldn't be keepin' up such a clip." He gave a short chuckle. "They're gettin' anxious up there."	Краснолицый кивнул. -- Да, иначе он не летел бы так, сломя голову. Наши там забеспокоились! -- хмыкнул он.
I glanced up. The captain had thrust his head and shoulders out of the pilot-house, and was staring intently into the fog as though by sheer force of will he could penetrate it. His face was anxious, as was the face of my companion, who had stumped over to the rail and was gazing with a like intentness in the direction of the invisible danger.	Я посмотрел вверх. Капитан высунулся по грудь из рулевой рубки и напряженно вглядывался в туман, словно стараясь силой воли проникнуть сквозь него. Лицо его выражало тревогу. И на лице моего спутника, который проковылял к поручням и пристально смотрел в сторону незримой опасности, тоже была написана тревога.
Then everything happened, and with inconceivable rapidity. The fog seemed to break away as though split by a wedge, and the bow of a steamboat emerged, trailing fog-wreaths on either side like seaweed on the snout of Leviathan. I could see the pilot-house and a white-bearded man leaning partly out of it, on his elbows. He was clad in a blue uniform, and I remember noting how trim and quiet he was. His quietness, under the circumstances, was terrible. He accepted Destiny, marched hand in hand with it, and coolly measured the stroke. As he leaned there, he ran a calm and speculative eye over us, as though to determine the precise point of the collision, and took no notice whatever when our pilot, white with rage, shouted, "Now you've done it!"	Все произошло с непостижимой быстротой. Туман раздался в стороны, как разрезанный ножом, и перед нами возник нос парохода, тащивший за собой клочья тумана, словно Левиафан -- морские водоросли. Я разглядел рулевую рубку и белобородого старика, высунувшегося из нее. Он был одет в синюю форму, очень ловко сидевшую на нем, и, я помню, меня поразило, с каким хладнокровием он держался. Его спокойствие при этих обстоятельствах казалось страшным. Он подчинился судьбе, шел ей навстречу и с полным самообладанием ждал удара. Холодно и как бы задумчиво смотрел он на нас, словно прикидывая, где должно произойти столкновение, и не обратил никакого внимания на яростный крик нашего рулевого: "Отличились!"
On looking back, I realize that the remark was too obvious to make rejoinder necessary.	Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что восклицание рулевого и не требовало ответа.
"Grab hold of something and hang on," the red-faced man said to me. All his bluster had gone, and he seemed to have caught the contagion of preternatural calm.	-- Цепляйтесь за что-нибудь и держитесь крепче, -- сказал мне краснолицый. Весь его задор слетел с него, и он, казалось, заразился тем же сверхъестественным спокойствием.
"And listen to the women scream," he said grimly - almost bitterly, I thought, as though he had been through the experience before.	-- Ну, сейчас женщины поднимут визг! – сердито, почти злобно проворчал он, словно ему уже приходилось когда-то все это испытывать.
The vessels came together before I could follow his advice. We must have been struck squarely amidships, for I saw nothing, the strange steamboat having passed beyond my line of vision. The Martinez heeled over, sharply, and there was a crashing and rending of timber. I was thrown flat on the wet deck, and before I could scramble to my feet I heard the scream of the women. This it was, I am certain, - the most indescribable of blood-curdling sounds, - that threw me into a panic. I remembered the life-preservers stored in the cabin, but was met at the door and swept backward by a wild rush of men and women. What happened in the next few minutes I do not recollect, though I have a clear remembrance of pulling down life-preservers from the overhead racks, while the red-faced man fastened them about the bodies of an hysterical group of women. This memory is as distinct and sharp as that of any picture I have seen. It is a picture, and I can see it now, - the jagged edges of the hole in the side of the cabin, through which the grey fog swirled and eddied; the empty upholstered seats, littered with all the evidences of sudden flight, such as packages, hand satchels, umbrellas, and wraps; the stout gentleman who had been reading my essay, encased in cork and canvas, the magazine still in his hand, and asking me with monotonous insistence if I thought there was any danger; the red-faced man, stumping gallantly around on his artificial legs and buckling life-preservers on all corners; and finally, the screaming bedlam of women.	Суда столкнулись прежде, чем я успел воспользоваться его советом. Должно быть, встречный пароход ударил нас в середину борта, но это произошло вне поля моего зрения, и я ничего не видел. "Мартинес" сильно накренился, послышался треск ломающейся обшивки. Я упал плашмя на мокрую палубу и не успел еще подняться на ноги, как услышал крик женщин. Это был неописуемый, душераздирающий вопль, и тут меня объял ужас. Я вспомнил, что спасательные пояса хранятся в салоне, кинулся туда, но у дверей столкнулся с толпой обезумевших пассажиров, которая отбросила меня назад. Не помню, что затем произошло, -- в памяти моей сохранилось только воспоминание о том, как я стаскивал спасательные пояса с полок над головой, а Краснолицый человек надевал их на бившихся в истерике женщин. Это я помню отчетливо, и вся картина стоит у меня перед глазами. Как сейчас вижу я зазубренные Края пробоины в стене салона и вползавший в это отверстие клубящийся серый туман; пустые мягкие диваны с разбросанными на них пакетами, саквояжами, зонтами и пледами, оставленными во время внезапного бегства; полного джентльмена, не так давно мирно читавшего мою статью, а теперь напялившего на себя пробковый пояс и с монотонной настойчивостью вопрошавшего меня (журнал с моей статьей все еще был у него в руке), есть ли опасность; краснолицего человека, который бодрю ковылял на своих искусственных ногах и надевал пояса на всех, кто появлялся в каюте... Помню дикий визг женщин.
This it was, the screaming of the women, that most tried my nerves. It must have tried, too, the nerves of the red-faced man, for I have another picture which will never fade from my mind. The stout gentleman is stuffing the magazine into his overcoat pocket and looking on curiously. A tangled mass of women, with drawn, white faces and open mouths, is shrieking like a chorus of lost souls; and the red-faced man, his face now purplish with wrath, and with arms extended overhead as in the act of hurling thunderbolts, is shouting, "Shut up! Oh, shut up!"	Да, этот визг женщин больше всего действовал мне на нервы. По-видимому, страдал от него и краснолицый, ибо еще одна картина навсегда осталась у меня в памяти: плотный джентльмен засовывает журнал в карман пальто и с любопытством озирается кругом; сбившиеся в кучу женщины, с бледными, искаженными страхом лицами, пронзительно кричат, словно хор погибших душ, а краснолицый человек, теперь уже совсем багровый от гнева, стоит в позе громовержца, потрясая над головой кулаками, и орет: -- Замолчите! Да замолчите же!
I remember the scene impelled me to sudden laughter, and in the next instant I realized I was becoming hysterical myself; for these were women of my own kind, like my mother and sisters, with the fear of death upon them and unwilling to die. And I remember that the sounds they made reminded me of the squealing of pigs under the knife of the butcher, and I was struck with horror at the vividness of the analogy. These women, capable of the most sublime emotions, of the tenderest sympathies, were open-mouthed and screaming. They wanted to live, they were helpless, like rats in a trap, and they screamed.	Помню, как, глядя на это, я вдруг почувствовал, что меня душит смех, и понял, что я впадаю в истерику; ведь предо мною были женщины, такие же, как моя мать или сестры, -- женщины, охваченные страхом смерти и не желавшие умирать. Их крики напомнили мне визг свиней под ножом мясника, и это потрясло меня. Эти женщины, способные на самые высокие чувства, на самую нежную привязанность, вопили, разинув рты. Они хотели жить, но были беспомощны, как крысы в крысоловке, и визжали, не помня себя.
The horror of it drove me out on deck. I was feeling sick and squeamish, and sat down on a bench. In a hazy way I saw and heard men rushing and shouting as they strove to lower the boats. It was just as I had read descriptions of such scenes in books. The tackles jammed. Nothing worked. One boat lowered away with the plugs out, filled with women and children and then with water, and capsized. Another boat had been lowered by one end, and still hung in the tackle by the other end, where it had been abandoned. Nothing was to be seen of the strange steamboat which had caused the disaster, though I heard men saying that she would undoubtedly send boats to our assistance.	Это было ужасно, и я опрометью бросился на палубу. Почувствовав дурноту, я опустился на скамью. Смутно видел я метавшихся людей, слышал их крики, -- кто-то пытался спустить шлюпки... Все происходило так, как описывается в книгах. Тали заедало. Все было неисправно. Одну шлюпку спустили, забыв вставить пробки: когда женщины и дети сели в нее, она наполнилась водой и перевернулась. Другую шлюпку удалось спустить только одним концом: другим она повисла на талях, и ее бросили. А парохода, который был причиной бедствия, и след простыл, но кругом говорили, что он, несомненно, вышлет нам спасательные шлюпки.
I descended to the lower deck. The Martinez was sinking fast, for the water was very near. Numbers of the passengers were leaping overboard. Others, in the water, were clamouring to be taken aboard again. No one heeded them. A cry arose that we were sinking. I was seized by the consequent panic, and went over the side in a surge of bodies. How I went over I do not know, though I did know, and instantly, why those in the water were so desirous of getting back on the steamer. The water was cold - so cold that it was painful. The pang, as I plunged into it, was as quick and sharp as that of fire. It bit to the marrow. It was like the grip of death. I gasped with the anguish and shock of it, filling my lungs before the life-preserver popped me to the surface. The taste of the salt was strong in my mouth, and I was strangling with the acrid stuff in my throat and lungs.	Я спустился на нижнюю палубу. "Мартинес" быстро погружался, вода подступала к краю борта. Многие пассажиры стали прыгать за борт. Другие, уже барахтаясь в воде, кричали, чтобы их подняли обратно на палубу. Никто не слушал их. Все покрыл общий крик: "Тонем!" Поддавшись охватившей всех панике, я вместе с другими бросился за борт. Я не отдавал себе отчета в том, что делаю, но, очутившись в воде, мгновенно понял, почему люди кругом молили, чтобы их подняли обратно на пароход. Вода была холодная, нестерпимо холодная. Когда я погрузился в нее, меня обожгло, как огнем. Холод проникал до костей; казалось, смерть уже заключает меня в свои ледяные объятия. Я захлебнулся от неожиданности и страха и успел набрать в легкие воды прежде, чем спасательный пояс снова поднял меня на поверхность. Во рту у меня было солоно от морской воды, и я задыхался от ощущения чего-то едкого, проникшего мне в горло и в легкие.
But it was the cold that was most distressing. I felt that I could survive but a few minutes. People were struggling and floundering in the water about me. I could hear them crying out to one another. And I heard, also, the sound of oars. Evidently the strange steamboat had lowered its boats. As the time went by I marvelled that I was still alive. I had no sensation whatever in my lower limbs, while a chilling numbness was wrapping about my heart and creeping into it. Small waves, with spiteful foaming crests, continually broke over me and into my mouth, sending me off into more strangling paroxysms.	Но особенно ужасен был холод. Мне казалось, что я этого не выдержу, что минуты мои сочтены. Вокруг меня в воде барахтались люди. Они что-то кричали друг другу. Я слышал также плеск весел. Очевидно, потопивший нас пароход выслал за нами шлюпки. Время шло, и меня изумляло, что я все еще жив. Но мои ноги уже утратили чувствительность, и онемение распространялось дальше, подступало к самому сердцу. Мелкие сердитые волны с пенистыми хребтами перекатывались через меня; я захлебывался и задыхался.
The noises grew indistinct, though I heard a final and despairing chorus of screams in the distance, and knew that the Martinez had gone down. Later, - how much later I have no knowledge, - I came to myself with a start of fear. I was alone. I could hear no calls or cries - only the sound of the waves, made weirdly hollow and reverberant by the fog. A panic in a crowd, which partakes of a sort of community of interest, is not so terrible as a panic when one is by oneself; and such a panic I now suffered. Whither was I drifting? The red-faced man had said that the tide was ebbing through the Golden Gate. Was I, then, being carried out to sea? And the life-preserver in which I floated? Was it not liable to go to pieces at any moment? I had heard of such things being made of paper and hollow rushes which quickly became saturated and lost all buoyancy. And I could not swim a stroke. And I was alone, floating, apparently, in the midst of a grey primordial vastness. I confess that a madness seized me, that I shrieked aloud as the women had shrieked, and beat the water with my numb hands.	Шум и крики становились все глуше; последний отчаянный вопль донесся до меня издали, и я понял, что "Мартинес" пошел ко дну. Потом -- сколько прошло времени, не знаю, -- я очнулся, и ужас снова овладел мной. Я был один. Я не слышал больше голосов, криков о помощи -- только шум волн, которому туман придавал какую-то таинственную, вибрирующую гулкость. Паника, охватывающая человека, когда он в толпе и разделяет общую участь, не так ужасна, как страх, переживаемый в одиночестве. Куда несли меня волны? Краснолицый говорил, что отлив уходит через Золотые Ворота. Неужели меня унесет в открытое море? А ведь мой спасательный пояс может развалиться в любую минуту! Я слышал, что эти пояса делают иногда из картона и тростника, и тогда, намокнув, они быстро теряют плавучесть. А я совсем не умел плавать. Я был один, и меня несло неведомо куда, среди извечной серой безбрежности. Признаюсь, мной овладело безумие, и я кричал, как кричали женщины, и бил по воде окоченевшими руками.
How long this lasted I have no conception, for a blankness intervened, of which I remember no more than one remembers of troubled and painful sleep. When I aroused, it was as after centuries of time; and I saw, almost above me and emerging from the fog, the bow of a vessel, and three triangular sails, each shrewdly lapping the other and filled with wind. Where the bow cut the water there was a great foaming and gurgling, and I seemed directly in its path. I tried to cry out, but was too exhausted. The bow plunged down, just missing me and sending a swash of water clear over my head. Then the long, black side of the vessel began slipping past, so near that I could have touched it with my hands. I tried to reach it, in a mad resolve to claw into the wood with my nails, but my arms were heavy and lifeless. Again I strove to call out, but made no sound.	Не знаю, как долго это тянулось. Потом я впал в забытье, и вспоминаю об этом только, как о тревожном мучительном сне. Когда я очнулся, казалось, прошли века. Почти над самой головой я увидел выступавший из тумана нос судна и три треугольных паруса, заходящие один за другой и наполненные ветром. Вода пенилась и клокотала там, где ее разрезал нос корабля, а я был как раз на его пути. Я хотел крикнуть, но у меня не хватило сил. Нос судна скользнул вниз, едва не задев меня, и волна перекатилась над моей головой. Затем мимо меня начал скользить длинный черный борт судна -- так близко, что я мог бы коснуться его рукой. Я сделал попытку ухватиться за него, я готов был впиться в дерево ногтями, но руки мои были тяжелы и безжизненны. Я снова попытался крикнуть, но голос изменил мне.
The stern of the vessel shot by, dropping, as it did so, into a hollow between the waves; and I caught a glimpse of a man standing at the wheel, and of another man who seemed to be doing little else than smoke a cigar. I saw the smoke issuing from his lips as he slowly turned his head and glanced out over the water in my direction. It was a careless, unpremeditated glance, one of those haphazard things men do when they have no immediate call to do anything in particular, but act because they are alive and must do something.	Промелькнула мимо корма, нырнув в пучину между волнами, и я мельком увидел человека у штурвала и еще одного, спокойно курившего сигару. Я видел дымок, поднимавшийся от его сигары, когда он медленно повернул голову и скользнул взглядом по воде в мою сторону. Это был случайный, рассеянный взгляд, случайный поворот головы, одно из тех движений, которые люди делают машинально, когда они ничем не заняты, -- просто из потребности в движении.
But life and death were in that glance. I could see the vessel being swallowed up in the fog; I saw the back of the man at the wheel, and the head of the other man turning, slowly turning, as his gaze struck the water and casually lifted along it toward me. His face wore an absent expression, as of deep thought, and I became afraid that if his eyes did light upon me he would nevertheless not see me. But his eyes did light upon me, and looked squarely into mine; and he did see me, for he sprang to the wheel, thrusting the other man aside, and whirled it round and round, hand over hand, at the same time shouting orders of some sort. The vessel seemed to go off at a tangent to its former course and leapt almost instantly from view into the fog.	Но для меня в этом взгляде была жизнь или смерть. Я видел, как туман уже снова поглощает судно. Я видел спину рулевого и голову того, другого, когда он медленно, очень медленно обернулся и его взгляд скользнул по воде. Это был отсутствующий взгляд человека, погруженного в думу, и я с ужасом подумал, что он все равно не заметит меня, даже если я попаду в поле его зрения. Но вот его взгляд упал на меня, и его глаза встретились с моими глазами. Он увидел меня. Прыгнув к штурвалу, он оттолкнул рулевого и сам быстро завертел колесо, выкрикивая в то же время какую-то команду. Судно начало отклоняться в сторону и почти в тот же миг скрылось в тумане.
I felt myself slipping into unconsciousness, and tried with all the power of my will to fight above the suffocating blankness and darkness that was rising around me. A little later I heard the stroke of oars, growing nearer and nearer, and the calls of a man. When he was very near I heard him crying, in vexed fashion, "Why in hell don't you sing out?" This meant me, I thought, and then the blankness and darkness rose over me.	Я почувствовал, что снова впадаю в беспамятство, и напряг все силы, чтобы не поддаться пустоте и мраку, стремившимся поглотить меня. Вскоре я услышал быстро приближавшийся плеск весел и чей-то голос. Потом, уже совсем близко, раздался сердитый окрик: -- Какого черта вы не откликаетесь? "Это мне кричат", -- подумал я и тут же провалился в пустоту и мрак.
CHAPTER II	ГЛАВА II
I seemed swinging in a mighty rhythm through orbit vastness. Sparkling points of light spluttered and shot past me. They were stars, I knew, and flaring comets, that peopled my flight among the suns. As I reached the limit of my swing and prepared to rush back on the counter swing, a great gong struck and thundered. For an immeasurable period, lapped in the rippling of placid centuries, I enjoyed and pondered my tremendous flight.	Мне показалось, что какая-то сила качает и несет меня в мировом пространстве, подчинив мощному ритму. Мерцающие искорки вспыхивали и пролетали мимо. Я догадывался, что это звезды и огненные кометы, сопровождающие мой полет среди светил. Когда в своем качании я снова достиг вершины амплитуды и уже готов был пуститься в обратный путь, где-то ударил и загудел громадный гонг. Неисчислимо долго, целые столетия, безмятежно канувшие в вечность, наслаждался я своим исполинским полетом.
But a change came over the face of the dream, for a dream I told myself it must be. My rhythm grew shorter and shorter. I was jerked from swing to counter swing with irritating haste. I could scarcely catch my breath, so fiercely was I impelled through the heavens. The gong thundered more frequently and more furiously. I grew to await it with a nameless dread. Then it seemed as though I were being dragged over rasping sands, white and hot in the sun. This gave place to a sense of intolerable anguish. My skin was scorching in the torment of fire. The gong clanged and knelled. The sparkling points of light flashed past me in an interminable stream, as though the whole sidereal system were dropping into the void. I gasped, caught my breath painfully, and opened my eyes. Two men were kneeling beside me, working over me. My mighty rhythm was the lift and forward plunge of a ship on the sea. The terrific gong was a frying-pan, hanging on the wall, that rattled and clattered with each leap of the ship. The rasping, scorching sands were a man's hard hands chafing my naked chest. I squirmed under the pain of it, and half lifted my head. My chest was raw and red, and I could see tiny blood globules starting through the torn and inflamed cuticle.	Но сон мой начал меняться, а я уже понимал, что это сон. Амплитуда моего полета становилась все короче и короче. Меня начало бросать из стороны в сторону с раздражающей быстротой. Я едва успевал перевести дух: с такой стремительностью мчался я в небесном пространстве. Гонг грохотал все чаще и яростнее. Я ждал каждого его удара с невыразимым ужасом. Потом мне показалось, что меня тащат по хрустящему, белому, раскаленному солнцем песку. Это причиняло мне невыносимые муки. Мою кожу опалял огонь. Гонг гудел, как похоронный колокол. Сверкающие точки мчались мимо нескончаемым потоком, словно вся звездная система проваливалась в пустоту. Я вздохнул, с трудом перевел дыхание и открыл глаза. Два человека, стоя на коленях, хлопотали надо мной. То, что качало меня в мощном ритме и несло куда-то, оказалось качкой судна на волнах океана, а вместо ужасного гонга я увидел висевшую на стене сковороду, которая бренчала и дребезжала при каждом наклоне судна. Хрустящий, опалявший меня огнем песок превратился в жесткие ладони какого-то человека, растиравшего мою обнаженную грудь. Я застонал от боли, приподнял голову и посмотрел на свое красное, воспаленное тело, покрытое капельками крови, проступившими сквозь расцарапанную кожу.
"That'll do, Yonson," one of the men said. "Carn't yer see you've bloomin' well rubbed all the gent's skin orf?"	-- Хватит, Ионсон, -- сказал второй. -- Не видишь, что ли, совсем содрал с джентльмена кожу!
The man addressed as Yonson, a man of the heavy Scandinavian type, ceased chafing me, and arose awkwardly to his feet. The man who had spoken to him was clearly a Cockney, with the clean lines and weakly pretty, almost effeminate, face of the man who has absorbed the sound of Bow Bells with his mother's milk. A draggled muslin cap on his head and a dirty gunny-sack about his slim hips proclaimed him cook of the decidedly dirty ship's galley in which I found myself.	Тот, кого назвали Ионсоном, -- человек могучего скандинавского типа, -- перестал растирать меня и неуклюже поднялся на ноги. У второго -- судя по выговору, типичного кокни [1] -- были мелкие, почти женственные черты лица; внешность его позволяла предположить, что он с молоком матери впитал в себя перезвон лондонских церковных колоколов. Грязный полотняный д колпак на голове и грубый засаленный передник на узких бедрах изобличали в нем кока того чрезвычайно грязного камбуза, в котором я находился.
"An' 'ow yer feelin' now, sir?" he asked, with the subservient smirk which comes only of generations of tip-seeking ancestors.	-- Ну, как вы себя чувствуете, сэр? -- спросил он с угодливой улыбкой, которая является наследием многих поколений, привыкших получать на чай.
For reply, I twisted weakly into a sitting posture, and was helped by Yonson to my feet. The rattle and bang of the frying-pan was grating horribly on my nerves. I could not collect my thoughts. Clutching the woodwork of the galley for support, - and I confess the grease with which it was scummed put my teeth on edge, - I reached across a hot cooking-range to the offending utensil, unhooked it, and wedged it securely into the coal-box.	Вместо ответа я с усилием приподнялся и сел, а затем с помощью Ионсона встал на ноги. Дребезжание сковороды ужасно действовало мне на нервы Я не мог собраться с мыслями. Ухватившись, чтобы не упасть, за деревянную переборку, оказавшуюся настолько сальной и грязной, что я невольно стиснул зубы от отвращения, я потянулся к несносной посудине, висевшей над топившейся плитой, снял ее с гвоздя и швырнул в ящик с углем.
The cook grinned at my exhibition of nerves, and thrust into my hand a steaming mug with an "'Ere, this'll do yer good." It was a nauseous mess, - ship's coffee, - but the heat of it was revivifying. Between gulps of the molten stuff I glanced down at my raw and bleeding chest and turned to the Scandinavian.	Кок ухмыльнулся при таком проявлении нервозности. Он сунул мне в руку дымящуюся кружку с какой-то бурдой и сказал: -- Хлебните-ка, это пойдет вам на пользу! В кружке было отвратительное пойло -- корабельный кофе, -- но оно все же согрело и оживило меня. Прихлебывая этот напиток, я рассматривал свою разодранную, окровавленную грудь, а затем обратился к скандинаву.
"Thank you, Mr. Yonson," I said; "but don't you think your measures were rather heroic?"	-- Благодарю вас, мистер Ионсон, -- сказал я. -- Но не кажется ли вам, что вы применили ко мне слишком уж героические меры?
It was because he understood the reproof of my action, rather than of my words, that he held up his palm for inspection. It was remarkably calloused. I passed my hand over the horny projections, and my teeth went on edge once more from the horrible rasping sensation produced.	Не знаю, почувствовал ли он упрек в моих словах, но, во всяком случае, взгляд, который я бросил на свою грудь, был достаточно выразителен. В ответ он молча показал мне свою ладонь. Это была необыкновенно мозолистая ладонь. Я провел пальцами по ее роговым затвердениям, и у меня заныли зубы от неприятного ощущения шероховатой поверхности.
"My name is Johnson, not Yonson," he said, in very good, though slow, English, with no more than a shade of accent to it.	-- Меня зовут Джонсон, а не Ионсон, -- сказал он на правильном английском языке, медленно, но почти без акцента.
There was mild protest in his pale blue eyes, and withal a timid frankness and manliness that quite won me to him.	В его бледно-голубых глазах я прочел кроткий протест; вместе с тем в них была какая-то застенчивая прямота и мужественность, которые сразу расположили меня к нему.
"Thank you, Mr. Johnson," I corrected, and reached out my hand for his.	-- Благодарю вас, мистер Джонсон, -- поспешил я исправить свою ошибку и протянул ему руку.
He hesitated, awkward and bashful, shifted his weight from one leg to the other, then blunderingly gripped my hand in a hearty shake.	Он медлил, смущенно и неуклюже переминаясь с ноги на ногу; потом решительно схватил мою руку и с чувством пожал ее.
"Have you any dry clothes I may put on?" I asked the cook.	-- Не найдется ли у вас чего-нибудь, чтобы я мог переодеться? -- спросил я кока, оглядывая свою мокрую одежду.
"Yes, sir," he answered, with cheerful alacrity. "I'll run down an' tyke a look over my kit, if you've no objections, sir, to wearin' my things."	-- Найдем, сэр! -- живо отозвался тот. -- Если вы не побрезгуете надеть мои вещи, я сбегаю вниз и притащу.
He dived out of the galley door, or glided rather, with a swiftness and smoothness of gait that struck me as being not so much cat-like as oily. In fact, this oiliness, or greasiness, as I was later to learn, was probably the most salient expression of his personality.	Он вышел, вернее выскользнул, из дверей с проворством, в котором мне почудилось что-то кошачье или даже змеиное. Эта его способность скользить ужом была, как я убедился впоследствии, весьма для него характерна.
"And where am I?" I asked Johnson, whom I took, and rightly, to be one of the sailors. "What vessel is this, and where is she bound?"	-- Где я нахожусь? -- спросил я Джонсона, которого не без основания принял за одного из матросов. -- Что это за судно и куда оно идет?
"Off the Farallones, heading about sou-west," he answered, slowly and methodically, as though groping for his best English, and rigidly observing the order of my queries. "The schooner Ghost, bound seal-hunting to Japan."	-- Мы около Фараллонских островов, на юго-запад от них, -- неторопливо промолвил он, методично отвечая на мои вопросы и стараясь, по-видимому, как можно правильнее говорить по-английски. -- Это шхуна "Призрак". Идем к берегам Японии бить котиков.
"And who is the captain? I must see him as soon as I am dressed."	-- А кто капитан шхуны? Мне нужно повидаться с ним, как только я переоденусь.
Johnson looked puzzled and embarrassed. He hesitated while he groped in his vocabulary and framed a complete answer.	На лице Джонсона неожиданно отразилось крайнее смущение и замешательство. Он ответил не сразу; видно было, что он тщательно подбирает слова и мысленно составляет исчерпывающий ответ.
"The cap'n is Wolf Larsen, or so men call him. I never heard his other name. But you better speak soft with him. He is mad this morning. The mate - "	-- Капитан -- Волк Ларсен, так его все называют. Я никогда не слыхал его настоящего имени. Но говорите с ним поосторожнее. Он сегодня бешеный. Его помощник...
But he did not finish. The cook had glided in.	Он не докончил: в камбуз нырнул кок.
"Better sling yer 'ook out of 'ere, Yonson," he said. "The old man'll be wantin' yer on deck, an' this ayn't no d'y to fall foul of 'im."	-- Убирайся-ка лучше отсюда, Ионсон! -- сказал тот. -- Старик хватится тебя на палубе, а нынче, если ему не угодишь, -- беда.
Johnson turned obediently to the door, at the same time, over the cook's shoulder, favouring me with an amazingly solemn and portentous wink as though to emphasize his interrupted remark and the need for me to be soft-spoken with the captain.	Джонсон послушно направился к двери, подмигнув мне из-за спины кока с необычайно торжественным и значительным видом, словно желая выразить этим то, чего он не договорил, и внушить мне еще раз, что с капитаном надо разговаривать поосторожнее.
Hanging over the cook's arm was a loose and crumpled array of evil- looking and sour-smelling garments.	Через руку у кока было перекинуто какое-то грязное, мятое тряпье, от которого довольно скверно пахло.
"They was put aw'y wet, sir," he vouchsafed explanation. "But you'll 'ave to make them do till I dry yours out by the fire."	-- Оно было сырое, сэр, когда я его снял и спрятал, -- счел он нужным объяснить мне. -- Но вам придется пока обойтись этим, а потом я высушу ваше платье.
Clinging to the woodwork, staggering with the roll of the ship, and aided by the cook, I managed to slip into a rough woollen undershirt. On the instant my flesh was creeping and crawling from the harsh contact. He noticed my involuntary twitching and grimacing, and smirked:	Цепляясь за переборки, так как судно сильно качало, я с помощью кока кое-как натянул на себя грубую фуфайку и невольно поежился от прикосновения колючей шерсти. Заметив, должно быть, гримасу на моем лице, кок осклабился.
"I only 'ope yer don't ever 'ave to get used to such as that in this life, 'cos you've got a bloomin' soft skin, that you 'ave, more like a lydy's than any I know of. I was bloomin' well sure you was a gentleman as soon as I set eyes on yer."	-- Ну, вам не навек привыкать к такой одежде. Кожа-то у вас нежная, словно у какой-нибудь леди. Я как увидал вас, так сразу понял, что вы -- джентльмен.
I had taken a dislike to him at first, and as he helped to dress me this dislike increased. There was something repulsive about his touch. I shrank from his hand; my flesh revolted. And between this and the smells arising from various pots boiling and bubbling on the galley fire, I was in haste to get out into the fresh air. Further, there was the need of seeing the captain about what arrangements could be made for getting me ashore.	Этот человек не понравился мне с первого взгляда, а когда он помогал мне одеваться, моя неприязнь к нему возросла еще больше. Его прикосновения вызывали во мне гадливость. Я сторонился его рук и вздрагивал, когда он дотрагивался до меня. Это неприятное чувство и запах, исходивший от кипевших и бурливших на плите кастрюль, заставили меня поспешить с переодеванием, чтобы поскорее выбраться на свежий воздух. К тому же мне нужно было еще договориться с капитаном относительно доставки меня на берег.
A cheap cotton shirt, with frayed collar and a bosom discoloured with what I took to be ancient blood-stains, was put on me amid a running and apologetic fire of comment. A pair of workman's brogans encased my feet, and for trousers I was furnished with a pair of pale blue, washed-out overalls, one leg of which was fully ten inches shorter than the other. The abbreviated leg looked as though the devil had there clutched for the Cockney's soul and missed the shadow for the substance.	Дешевая сатиновая рубашка с обтрепанным воротом и подозрительными, похожими на кровяные, пятнами на груди была надета на меня под аккомпанемент неумолчных пояснений и извинений. Туалет мой завершила пара грубых башмаков и синий выцветший комбинезон, у которого одна штанина оказалась дюймов на десять короче другой. Можно было подумать, что дьявол пытался цапнуть "через нее душу лондонца, но, не обнаружив таковой, оторвал со злости кусок оболочки.
"And whom have I to thank for this kindness?" I asked, when I stood completely arrayed, a tiny boy's cap on my head, and for coat a dirty, striped cotton jacket which ended at the small of my back and the sleeves of which reached just below my elbows.	-- Но я не знаю, кого же мне благодарить? -- спросил я, облачившись в это тряпье. На голове у меня красовалась фуражка, которая была мне мала, а поверх рубашки я натянул еще грязную полосатую бумазейную куртку; она едва доходила мне до талии, а рукава чуть прикрывали локти.
The cook drew himself up in a smugly humble fashion, a deprecating smirk on his face. Out of my experience with stewards on the Atlantic liners at the end of the voyage, I could have sworn he was waiting for his tip. From my fuller knowledge of the creature I now know that the posture was unconscious. An hereditary servility, no doubt, was responsible.	Кок самодовольно выпрямился, и заискивающая улыбка расплылась по его лицу. У меня был некоторый опыт: я знал, как ведет себя прислуга на атлантических пароходах, когда рейс подходит к концу, и мог поклясться, что кок ожидает подачки. Однако мое дальнейшее знакомство с этим субъектом показало, что поза была бессознательной. Это была врожденная угодливость.
"Mugridge, sir," he fawned, his effeminate features running into a greasy smile. "Thomas Mugridge, sir, an' at yer service."	-- Магридж, сэр, -- пробормотал он с елейной улыбкой на своем женственном лице. -- Томас Магридж, сэр. К вашим услугам!
"All right, Thomas," I said. "I shall not forget you - when my clothes are dry."	-- Ладно, Томас, -- сказал я. -- Я не забуду вас, когда высохнет мое платье.
A soft light suffused his face and his eyes glistened, as though somewhere in the deeps of his being his ancestors had quickened and stirred with dim memories of tips received in former lives.	Его лицо просияло, глаза заблестели; казалось, голоса предков зазвучали в его душе, рождая смутные воспоминания о чаевых, полученных ими во время их пребывания на земле.
"Thank you, sir," he said, very gratefully and very humbly indeed.	-- Благодарю вас, сэр! -- произнес он с чувством и почти искренним смирением.
Precisely in the way that the door slid back, he slid aside, and I stepped out on deck. I was still weak from my prolonged immersion. A puff of wind caught me, - and I staggered across the moving deck to a corner of the cabin, to which I clung for support. The schooner, heeled over far out from the perpendicular, was bowing and plunging into the long Pacific roll. If she were heading south-west as Johnson had said, the wind, then, I calculated, was blowing nearly from the south. The fog was gone, and in its place the sun sparkled crisply on the surface of the water, I turned to the east, where I knew California must lie, but could see nothing save low-lying fog-banks - the same fog, doubtless, that had brought about the disaster to the Martinez and placed me in my present situation. To the north, and not far away, a group of naked rocks thrust above the sea, on one of which I could distinguish a lighthouse. In the south-west, and almost in our course, I saw the pyramidal loom of some vessel's sails.	Я отодвинул дверь, и кок, тоже как на роликах, скользнул в сторону; я вышел на палубу. Меня все еще пошатывало от слабости после долгого пребывания в воде. Порыв ветра налетел на меня, и я, сделав несколько нетвердых шагов по качающейся палубе до угла рубки, поспешил ухватиться за него, чтобы не упасть. Сильно накренившись, шхуна скользила вверх и вниз по длинной тихоокеанской волне. Если, как оказал Джонсон, судно шло на юго-запад, то ветер, по моим расчетам, дул примерно с юга. Туман рассеялся, и поверхность воды искрилась на солнце. Я повернулся к востоку, где должна была находиться Калифорния, но не увидел ничего, кроме низко стлавшихся пластов тумана, того самого тумана, который вызвал катастрофу "Мартинеса" и был причиной моего бедственного положения. К северу, неподалеку от нас, из моря торчала группа голых скал, и на одной из них я различил маяк. К юго-западу, там, куда мы держали курс, я увидел пирамидальные очертания парусов какого-то корабля.
Having completed my survey of the horizon, I turned to my more immediate surroundings. My first thought was that a man who had come through a collision and rubbed shoulders with death merited more attention than I received. Beyond a sailor at the wheel who stared curiously across the top of the cabin, I attracted no notice whatever.	Оглядев море, я перевел взгляд на более близкие предметы. Моей первой мыслью было, что человек, потерпевший кораблекрушение и бывший на волосок от смерти, заслуживает, пожалуй, большего внимания, чем то, которое было мне оказано. Никто, как видно, не интересовался моей особой, кроме матроса у штурвала, с любопытством поглядывавшего на меня поверх рубки.
Everybody seemed interested in what was going on amid ships. There, on a hatch, a large man was lying on his back. He was fully clothed, though his shirt was ripped open in front. Nothing was to be seen of his chest, however, for it was covered with a mass of black hair, in appearance like the furry coat of a dog. His face and neck were hidden beneath a black beard, intershot with grey, which would have been stiff and bushy had it not been limp and draggled and dripping with water. His eyes were closed, and he was apparently unconscious; but his mouth was wide open, his breast, heaving as though from suffocation as he laboured noisily for breath. A sailor, from time to time and quite methodically, as a matter of routine, dropped a canvas bucket into the ocean at the end of a rope, hauled it in hand under hand, and sluiced its contents over the prostrate man.	Все, казалось, были заняты тем, что происходило посреди палубы. Там, на крышке люка, лежал какой-то грузный мужчина. Он лежал на спине; рубашка на его груди, поросшей густыми черными, похожими на шерсть волосами, была разодрана. Черная с проседью борода покрывала всю нижнюю часть его лица и шею. Борода, вероятно, была жесткая и пышная, но обвисла и слиплась, и с нее струйками стекала вода. Глаза его были закрыты -- он, очевидно, находился без сознания, -- но грудь тяжело вздымалась; он с шумом вбирал в себя воздух, широко раскрыв рот, борясь с удушьем. Один из матросов спокойно и методично, словно выполняя привычную обязанность, спускал за борт на веревке брезентовое ведро, вытягивал его, перехватывая веревку руками, и окатывал водой лежавшего без движения человека.
Pacing back and forth the length of the hatchways and savagely chewing the end of a cigar, was the man whose casual glance had rescued me from the sea. His height was probably five feet ten inches, or ten and a half; but my first impression, or feel of the man, was not of this, but of his strength. And yet, while he was of massive build, with broad shoulders and deep chest, I could not characterize his strength as massive. It was what might be termed a sinewy, knotty strength, of the kind we ascribe to lean and wiry men, but which, in him, because of his heavy build, partook more of the enlarged gorilla order. Not that in appearance he seemed in the least gorilla-like. What I am striving to express is this strength itself, more as a thing apart from his physical semblance. It was a strength we are wont to associate with things primitive, with wild animals, and the creatures we imagine our tree-dwelling prototypes to have been - a strength savage, ferocious, alive in itself, the essence of life in that it is the potency of motion, the elemental stuff itself out of which the many forms of life have been moulded; in short, that which writhes in the body of a snake when the head is cut off, and the snake, as a snake, is dead, or which lingers in the shapeless lump of turtle-meat and recoils and quivers from the prod of a finger.	Возле люка расхаживал взад и вперед, сердито жуя сигару, тот самый человек, случайному взгляду которого я был обязан своим спасением. Ростом он был, вероятно, пяти футов и десяти дюймов, быть может, десяти с половиной, но не это бросалось мне прежде всего в глаза, -- я сразу почувствовал его силу. Это был человек атлетического сложения, с широкими плечами и грудью, но я не назвал бы его тяжеловесным. В нем была какая-то жилистая, упругая сила, обычно свойственная нервным и худощавым людям, и она придавала этому огромному человеку некоторое сходство с большой гориллой. Я вовсе не хочу сказать, что он походил на гориллу. Я говорю только, что заключенная в нем сила, независимо от его внешности, вызывала у вас такие ассоциации. Подобного рода сила обычно связывается в нашем представлении с первобытными существами, с дикими зверями, с нашими предполагаемыми предками, жившими на деревьях. Это сила дикая, свирепая, заключающая в самой себе жизненное начало -- самую сущность жизни, как потенции движения и первозданной материи, претворяющихся в различных видах живых существ; короче говоря, это та живучесть, которая заставляет змею извиваться, когда у нее отрубят голову, и которая теплится в бесформенном комке мяса убитой черепахи, содрогающемся при прикосновении к нему пальцем.
Such was the impression of strength I gathered from this man who paced up and down. He was firmly planted on his legs; his feet struck the deck squarely and with surety; every movement of a muscle, from the heave of the shoulders to the tightening of the lips about the cigar, was decisive, and seemed to come out of a strength that was excessive and overwhelming. In fact, though this strength pervaded every action of his, it seemed but the advertisement of a greater strength that lurked within, that lay dormant and no more than stirred from time to time, but which might arouse, at any moment, terrible and compelling, like the rage of a lion or the wrath of a storm.	Таково было впечатление, которое производил этот человек, шагавший по палубе. Он крепко стоял на ногах, ступал твердо и уверенно; каждое движение его мускулов -- то, как он пожимал плечами или стискивал в зубах сигару, -- все было полно решимости и казалось проявлением избыточной, бьющей через край силы. Но эта внешняя сила, пронизывающая его движения, казалась лишь отголоском другой, еще более грозной силы, которая притаилась и дремала в нем, но могла в любой миг пробудиться подобно ярости льва или бешеному порыву урагана.
The cook stuck his head out of the galley door and grinned encouragingly at me, at the same time jerking his thumb in the direction of the man who paced up and down by the hatchway. Thus I was given to understand that he was the captain, the "Old Man," in the cook's vernacular, the individual whom I must interview and put to the trouble of somehow getting me ashore. I had half started forward, to get over with what I was certain would be a stormy five minutes, when a more violent suffocating paroxysm seized the unfortunate person who was lying on his back. He wrenched and writhed about convulsively. The chin, with the damp black beard, pointed higher in the air as the back muscles stiffened and the chest swelled in an unconscious and instinctive effort to get more air. Under the whiskers, and all unseen, I knew that the skin was taking on a purplish hue.	Кок высунул голову из двери камбуза и ободряюще улыбнулся мне, указывая большим пальцем на человека, прохаживавшегося около люка. Я понял, что это и есть капитан шхуны, или -- на языке кока -- "старик", то есть тот, к кому я должен обратиться, дабы потревожить его просьбой доставить меня каким-нибудь способом на берег. Я двинулся было вперед, предчувствуя, что мне предстоит бурное объяснение, но в эту минуту новый страшный приступ удушья овладел несчастным, лежавшим на палубе. Его стали корчить судороги. Спина его выгнулась дугой, голова совсем запрокинулась назад, а грудь расширилась в бессознательном усилии набрать побольше воздуха. Я не видел его лица, только мокрую черную бороду, но почувствовал, как багровеет его кожа.
The captain, or Wolf Larsen, as men called him, ceased pacing and gazed down at the dying man. So fierce had this final struggle become that the sailor paused in the act of flinging more water over him and stared curiously, the canvas bucket partly tilted and dripping its contents to the deck. The dying man beat a tattoo on the hatch with his heels, straightened out his legs, and stiffened in one great tense effort, and rolled his head from side to side. Then the muscles relaxed, the head stopped rolling, and a sigh, as of profound relief, floated upward from his lips. The jaw dropped, the upper lip lifted, and two rows of tobacco-discoloured teeth appeared. It seemed as though his features had frozen into a diabolical grin at the world he had left and outwitted.	Капитан -- Волк Ларсен, как его называли, -- остановился и посмотрел на умирающего. Жестокой и отчаянной была эта последняя схватка со смертью; охваченный любопытством матрос перестал лить воду, брезентовое ведро накренилось, и из него тонкой струйкой стекала вода. Умирающий судорожно бил каблуками по крышке люка; потом его ноги вытянулись и застыли в последнем страшном напряжении, в то время как голова еще продолжала метаться из стороны в сторону. Но вот мышцы ослабли, голова перестала двигаться, и вздох как бы глубокого облегчения слетел с его губ. Челюсть у него отвисла, верхняя губа приподнялась, и обнажились два ряда пожелтевших от табака зубов. Казалось, его черты застыли в дьявольской усмешке, словно он издевался над миром, который ему удалось перехитрить, покинув его.
Then a most surprising thing occurred. The captain broke loose upon the dead man like a thunderclap. Oaths rolled from his lips in a continuous stream. And they were not namby-pamby oaths, or mere expressions of indecency. Each word was a blasphemy, and there were many words. They crisped and crackled like electric sparks. I had never heard anything like it in my life, nor could I have conceived it possible. With a turn for literary expression myself, and a penchant for forcible figures and phrases, I appreciated, as no other listener, I dare say, the peculiar vividness and strength and absolute blasphemy of his metaphors. The cause of it all, as near as I could make out, was that the man, who was mate, had gone on a debauch before leaving San Francisco, and then had the poor taste to die at the beginning of the voyage and leave Wolf Larsen short-handed.	И тут произошло нечто неожиданное. Капитан внезапно, подобно удару грома, обрушился на мертвеца. Поток ругани хлынул из его уст. И это не были обычные ругательства или непристойности. В каждом слове было богохульство, а слова так и сыпались. Они гремели и трещали, словно электрические разряды. Я в жизни не слыхал, да и не мог бы вообразить себе ничего подобного. Обладая сам литературной жилкой и питая пристрастие к сочным словцам и оборотам, я, пожалуй, лучше всех присутствующих мог оценить своеобразную живость, красочность и в то же время неслыханную кощунственность его метафор. Насколько я мог понять, причиной этой вспышки было то, что умерший -- помощник капитана -- загулял перед уходом из СанФранциско, а потом имел неделикатность умереть в самом начале плавания и оставить Волка Ларсена без его, так сказать, правой руки.
It should be unnecessary to state, at least to my friends, that I was shocked. Oaths and vile language of any sort had always been repellent to me. I felt a wilting sensation, a sinking at the heart, and, I might just as well say, a giddiness. To me, death had always been invested with solemnity and dignity. It had been peaceful in its occurrence, sacred in its ceremonial. But death in its more sordid and terrible aspects was a thing with which I had been unacquainted till now. As I say, while I appreciated the power of the terrific denunciation that swept out of Wolf Larsen's mouth, I was inexpressibly shocked. The scorching torrent was enough to wither the face of the corpse. I should not have been surprised if the wet black beard had frizzled and curled and flared up in smoke and flame. But the dead man was unconcerned. He continued to grin with a sardonic humour, with a cynical mockery and defiance. He was master of the situation.	Излишне упоминать, -- во всяком случае, мои друзья поймут это и так, -- что я был шокирован. Брань и сквернословие всегда были мне противны. У меня засосало под ложечкой, заныло сердце, мне стало невыразимо тошно. Смерть в моем представлении всегда была сопряжена с чем-то торжественным и возвышенным. Она приходила мирно и священнодействовала у ложа своей жертвы. Смерть в таком мрачном отталкивающем обличье явилась для меня чем-то невиданным и неслыханным. Отдавая, как я уже сказал, должное выразительности изрыгаемых Волком Ларсеном проклятий, я был ими чрезвычайно возмущен. Мне казалось, что их огненный поток должен испепелить лицо трупа, и я не удивился бы, если бы мокрая черная борода вдруг начала завиваться колечками и вспыхнула дымным пламенем. Но мертвецу уже не было до этого никакого дела. Он продолжал сардонически усмехаться -- с вызовом, с цинической издевкой. Он был хозяином положения.
CHAPTER III	ГЛАВА III
Wolf Larsen ceased swearing as suddenly as he had begun. He relighted his cigar and glanced around. His eyes chanced upon the cook.	Волк Ларсен оборвал свою брань так же внезапно, как начал. Он раскурил потухшую сигару и огляделся вокруг. Взор его упал на Магриджа.
"Well, Cooky?" he began, with a suaveness that was cold and of the temper of steel.	-- А, любезный кок? -- начал он ласково, но в голосе его чувствовались холод и твердость стали.
"Yes, sir," the cook eagerly interpolated, with appeasing and apologetic servility.	-- Есть, сэр! -- угодливо и виновато, с преувеличенной готовностью отозвался тот.
"Don't you think you've stretched that neck of yours just about enough? It's unhealthy, you know. The mate's gone, so I can't afford to lose you too. You must be very, very careful of your health, Cooky. Understand?"	-- Ты не боишься растянуть себе шею? Это, знаешь ли, не особенно полезно. Помощник умер, и мне не хотелось бы потерять еще и тебя. Ты должен очень беречь свое здоровье, кок. Понятно?
His last word, in striking contrast with the smoothness of his previous utterance, snapped like the lash of a whip. The cook quailed under it.	Последнее слово, в полном контрасте с мягкостью всей речи, прозвучало резко, как удар бича. Кок съежился.
"Yes, sir," was the meek reply, as the offending head disappeared into the galley.	-- Есть, сэр! -- послышался испуганный ответ, и голова провинившегося кока исчезла в камбузе.
At this sweeping rebuke, which the cook had only pointed, the rest of the crew became uninterested and fell to work at one task or another. A number of men, however, who were lounging about a companion-way between the galley and hatch, and who did not seem to be sailors, continued talking in low tones with one another. These, I afterward learned, were the hunters, the men who shot the seals, and a very superior breed to common sailor-folk.	При этом разносе, выпавшем на долю одного кока, остальной экипаж перестал глазеть на мертвеца и вернулся к своим делам. Но несколько человек остались в проходе между камбузом и люком и продолжали переговариваться вполголоса. Я понял, что это не матросы, и потом узнал, что это охотники на котиков, занимавшие несколько привилегированное положение по сравнению с простыми матросами.
"Johansen!" Wolf Larsen called out. A sailor stepped forward obediently. "Get your palm and needle and sew the beggar up. You'll find some old canvas in the sail-locker. Make it do."	-- Иогансен! -- позвал Волк Ларсен. Матрос тотчас приблизился. -- Возьми иглу и гардаман и зашей этого бродягу. Старую парусину найдешь в кладовой. Ступай!
"What'll I put on his feet, sir?" the man asked, after the customary "Ay, ay, sir."	-- А что привязать к ногам, сэр? -- спросил матрос после обычного "есть, сэр".
"We'll see to that," Wolf Larsen answered, and elevated his voice in a call of "Cooky!"	-- Сейчас устроим, -- ответил Волк Ларсен и кликнул кока.
Thomas Mugridge popped out of his galley like a jack-in-the-box.	Томас Магридж выскочил из своего камбуза, как игрушечный чертик из коробки.
"Go below and fill a sack with coal."	-- Спустись в трюм и принеси мешок угля.
"Any of you fellows got a Bible or Prayer-book?" was the captain's next demand, this time of the hunters lounging about the companion- way.	-- Нет ли у кого-нибудь из вас, ребята, библии или молитвенника? -- послышалось новое требование, обращенное на этот раз к охотникам.
They shook their heads, and some one made a jocular remark which I did not catch, but which raised a general laugh.	Они покачали головой, и один отпустил какую-то шутку, которой я не расслышал; она была встречена общим смехом.
Wolf Larsen made the same demand of the sailors. Bibles and Prayer-books seemed scarce articles, but one of the men volunteered to pursue the quest amongst the watch below, returning in a minute with the information that there was none.	Капитан обратился с тем же вопросом к матросам. Библия и молитвенник были здесь, по-видимому, редкими предметами, но один из матросов вызвался спросить у подвахтенных. Однако минуты через две он вернулся ни с чем.
The captain shrugged his shoulders.	Капитан пожал плечами.
"Then we'll drop him over without any palavering, unless our clerical-looking castaway has the burial service at sea by heart."	-- Тогда придется бросить его за борт без лишней болтовни. Впрочем, может быть, выловленный нами молодчик знает морскую похоронную службу наизусть? Он что-то смахивает на попа.
By this time he had swung fully around and was facing me.	При этих словах Волк Ларсен внезапно повернулся ко мне.
"You're a preacher, aren't you?" he asked.	-- Вы, верно, пастор? -- спросил он.
The hunters, - there were six of them, - to a man, turned and regarded me. I was painfully aware of my likeness to a scarecrow. A laugh went up at my appearance, - a laugh that was not lessened or softened by the dead man stretched and grinning on the deck before us; a laugh that was as rough and harsh and frank as the sea itself; that arose out of coarse feelings and blunted sensibilities, from natures that knew neither courtesy nor gentleness.	Охотники -- их было шестеро -- все, как один, тоже повернулись в мою сторону, и я болезненно ощутил свое сходство с вороньим пугалом. Мой вид вызвал хохот. Присутствие покойника, распростертого на палубе и тоже, казалось, скалившего зубы, никого не остановило. Это был хохот грубый, резкий и беспощадный, как само море, хохот, отражавший грубые чувства людей, которым незнакомы чуткость и деликатность.
Wolf Larsen did not laugh, though his grey eyes lighted with a slight glint of amusement; and in that moment, having stepped forward quite close to him, I received my first impression of the man himself, of the man as apart from his body, and from the torrent of blasphemy I had heard him spew forth. The face, with large features and strong lines, of the square order, yet well filled out, was apparently massive at first sight; but again, as with the body, the massiveness seemed to vanish, and a conviction to grow of a tremendous and excessive mental or spiritual strength that lay behind, sleeping in the deeps of his being. The jaw, the chin, the brow rising to a goodly height and swelling heavily above the eyes, - these, while strong in themselves, unusually strong, seemed to speak an immense vigour or virility of spirit that lay behind and beyond and out of sight. There was no sounding such a spirit, no measuring, no determining of metes and bounds, nor neatly classifying in some pigeon-hole with others of similar type.	Волк Ларсен не смеялся, хотя в его серых глазах Мелькали искорки удовольствия, и только тут, подойдя к нему ближе, я получил более полное впечатление от этого человека, -- до сих пор я воспринимал его скорее Жак шагающую по палубе фигуру, изрыгающую поток ругательств. У него было несколько угловатое лицо с крупными и резкими, но правильными чертами, казавшиеся на первый взгляд массивным. Но это первое впечатление от его лица, так же как и от его фигуры, быстро отступало на задний план, и оставалось только ощущение скрытой в этом человеке внутренней силы, дремлющей где-то в недрах его существа. Скулы, подбородок, высокий лоб с выпуклыми надбровными дугами, могучие, даже необычайно могучие сами по себе, казалось, говорили об огромной, скрытой от глаз жизненной энергии или мощи духа, -- эту мощь было трудно измерить или определить ее границы, и невозможно было отнести ее ни под какую установленную рубрику.
The eyes - and it was my destiny to know them well - were large and handsome, wide apart as the true artist's are wide, sheltering under a heavy brow and arched over by thick black eyebrows. The eyes themselves were of that baffling protean grey which is never twice the same; which runs through many shades and colourings like intershot silk in sunshine; which is grey, dark and light, and greenish-grey, and sometimes of the clear azure of the deep sea. They were eyes that masked the soul with a thousand guises, and that sometimes opened, at rare moments, and allowed it to rush up as though it were about to fare forth nakedly into the world on some wonderful adventure, - eyes that could brood with the hopeless sombreness of leaden skies; that could snap and crackle points of fire like those which sparkle from a whirling sword; that could grow chill as an arctic landscape, and yet again, that could warm and soften and be all a-dance with love-lights, intense and masculine, luring and compelling, which at the same time fascinate and dominate women till they surrender in a gladness of joy and of relief and sacrifice.	Глаза -- мне довелось хорошо узнать их -- были большие и красивые, осененные густыми черными бровями и широко расставленные, что говорило о недюжинности натуры. Цвет их, изменчиво-серый, поражал бесчисленным множеством -- оттенков, как переливчатый шелк в лучах солнца. Они были то серыми -- темными или светлыми, -- то серовато-зелеными, то принимали лазурную окраску моря. -- Эти изменчивые глаза, казалось, скрывали его душу, словно непрестанно менявшиеся маски, и лишь в редкие мгновения она как бы проглядывала из них, точно рвалась наружу, навстречу какому-то заманчивому приключению. Эти глаза могли быть мрачными, как хмурое свинцовое небо; могли метать искры, отливая стальным блеском обнаженного меча; могли становиться холодными, как полярные просторы, или теплыми и нежными. И в них мог вспыхивать любовный огонь, обжигающий и властный, который притягивает и покоряет женщин, заставляя их сдаваться восторженно, радостно и самозабвенно.
But to return. I told him that, unhappily for the burial service, I was not a preacher, when he sharply demanded:	Но вернемся к рассказу. Я ответил капитану, что я не пастор и, к сожалению, не умею служить панихиду, но он бесцеремонно перебил меня:
"What do you do for a living?"	-- А чем вы зарабатываете на жизнь?
I confess I had never had such a question asked me before, nor had I ever canvassed it. I was quite taken aback, and before I could find myself had sillily stammered, "I - I am a gentleman."	Признаюсь, ко мне никогда еще не обращались с подобным вопросом, да и сам я никогда над этим не задумывался. Я опешил и довольно глупо пробормотал: -- Я... я -- джентльмен.
His lip curled in a swift sneer.	По губам капитана скользнула усмешка.
"I have worked, I do work," I cried impetuously, as though he were my judge and I required vindication, and at the same time very much aware of my arrant idiocy in discussing the subject at all.	-- У меня есть занятие, я работаю, -- торопливо воскликнул я, словно стоял перед судьей и нуждался в оправдании, отчетливо сознавая в то же время, как нелепо с моей стороны пускаться в какие бы то ни было объяснения по этому поводу.
"For your living?"	-- Это дает вам средства к жизни?
There was something so imperative and masterful about him that I was quite beside myself - "rattled," as Furuseth would have termed it, like a quaking child before a stern school-master.	Вопрос прозвучал так властно, что я был озадачен, -- сбит с панталыку, как сказал бы Чарли Фэраи молчал, словно школьник перед строгим учителем.
"Who feeds you?" was his next question.	-- Кто вас кормит? – последовал новый вопрос.
"I have an income," I answered stoutly, and could have bitten my tongue the next instant. "All of which, you will pardon my observing, has nothing whatsoever to do with what I wish to see you about."	-- У меня есть постоянный доход, -- с достоинством ответил я и в ту же секунду готов был откусить себе язык. -- Но все это, простите, не имеет отношения к тому, о чем я хотел поговорить с вами.
But he disregarded my protest.	Однако капитан не обратил никакого внимания на мой протест.
"Who earned it? Eh? I thought so. Your father. You stand on dead men's legs. You've never had any of your own. You couldn't walk alone between two sunrises and hustle the meat for your belly for three meals. Let me see your hand."	-- Кто заработал эти средства? А?.. Ну, я так и думал: ваш отец. Вы не стоите на своих ногах -- кормитесь за счет мертвецов. Вы не могли бы прожить самостоятельно и суток, не сумели бы три раза в день набить себе брюхо. Покажите руку!
His tremendous, dormant strength must have stirred, swiftly and accurately, or I must have slept a moment, for before I knew it he had stepped two paces forward, gripped my right hand in his, and held it up for inspection. I tried to withdraw it, but his fingers tightened, without visible effort, till I thought mine would be crushed. It is hard to maintain one's dignity under such circumstances. I could not squirm or struggle like a schoolboy. Nor could I attack such a creature who had but to twist my arm to break it. Nothing remained but to stand still and accept the indignity.	Страшная сила, скрытая в этом человеке, внезапно пришла в действие, и, прежде чем я успел опомниться, он шагнул ко мне, схватил мою правую руку и поднес к глазам. Я попытался освободиться, но его пальцы без всякого видимого усилия крепче охватили мою руку, и мне показалось, что у меня сейчас затрещат кости. Трудно при таких обстоятельствах сохранять достоинство. Я не мог извиваться или брыкаться, как мальчишка, однако не мог и вступить в единоборство с этим чудовищем, угрожавшим одним движением сломать мне руку. Приходилось стоять смирно и переносить это унижение.
I had time to notice that the pockets of the dead man had been emptied on the deck, and that his body and his grin had been wrapped from view in canvas, the folds of which the sailor, Johansen, was sewing together with coarse white twine, shoving the needle through with a leather contrivance fitted on the palm of his hand. Wolf Larsen dropped my hand with a flirt of disdain.	Тем временем у покойника, как я успел заметить, уже обшарили карманы, и все, что там сыскалось, сложили на трубе, а труп, на лице которого застыла сардоническая усмешка, обернули в парусину, и Иогансен принялся штопать ее толстой белой ниткой, втыкая иглу ладонью с помощью особого приспособления, называемого гарданом и сделанного из куска кожи. Волк Ларсен с презрительной гримасой отпустил руку.
"Dead men's hands have kept it soft. Good for little else than dish-washing and scullion work."	-- Изнеженная рука -- за счет тех же мертвецов. Такие руки ни на что, кроме мытья посуды и стряпни, не годны.
"I wish to be put ashore," I said firmly, for I now had myself in control. "I shall pay you whatever you judge your delay and trouble to be worth." He looked at me curiously. Mockery shone in his eyes.	-- Мне хотелось бы сойти на берег, -- решительно сказал я, овладев наконец собой. -- Я уплачу вам, скольвы потребуете за хлопоты и задержку в пути. Он с любопытством поглядел на меня. Глаза его смотрели с насмешкой.
"I have a counter proposition to make, and for the good of your soul. My mate's gone, and there'll be a lot of promotion. A sailor comes aft to take mate's place, cabin-boy goes for'ard to take sailor's place, and you take the cabin-boy's place, sign the articles for the cruise, twenty dollars per month and found. Now what do you say? And mind you, it's for your own soul's sake. It will be the making of you. You might learn in time to stand on your own legs, and perhaps to toddle along a bit."	-- У меня другое предложение -- для вашего же блага. Мой помощник умер, и мне придется сделать кое-какие перемещения. Один из матросов займет место помощника, юнга отправится на бак -- на место матроса, а вы замените юнгу. Подпишете условие на этот рейс – двадцать долларов в месяц и харчи. Ну, что скажете? Заметьте -- это для вашего же блага! Я сделаю вас человеком. Вы со временем научитесь стоять на своих ногах и, быть может, даже ковылять немного.
But I took no notice. The sails of the vessel I had seen off to the south-west had grown larger and plainer. They were of the same schooner-rig as the Ghost, though the hull itself, I could see, was smaller. She was a pretty sight, leaping and flying toward us, and evidently bound to pass at close range. The wind had been momentarily increasing, and the sun, after a few angry gleams, had disappeared. The sea had turned a dull leaden grey and grown rougher, and was now tossing foaming whitecaps to the sky. We were travelling faster, and heeled farther over. Once, in a gust, the rail dipped under the sea, and the decks on that side were for the moment awash with water that made a couple of the hunters hastily lift their feet.	Я не придал значения этим словам. Замеченные мною на юго-западе паруса росли; они вырисовывались все отчетливее и, видимо, принадлежали такой же шхуне, как и "Призрак", хотя корпус судна, насколько я мог его разглядеть, был меньше. Шхуна, покачиваясь, скользила нам навстречу, и это было очень красивое зрелище. Я видел, что она должна пройти совсем близко. Ветер быстро крепчал. Солнце, послав нам несколько тусклых лучей, скрылось. Море приняло мрачный свинцовосерый оттенок, забурлило, и к небу полетели клочья белой пены. Наша шхуна прибавила ходу и дала большой крен. Пронесся порыв ветра, поручни исчезли под водой, и волна хлынула на палубу, заставив охотников, сидевших на закраине люка, поспешно поджать ноги.
"That vessel will soon be passing us," I said, after a moment's pause. "As she is going in the opposite direction, she is very probably bound for San Francisco."	-- Это судно скоро пройдет мимо нас, -- сказал я, помолчав. -- Оно идет в обратном направлении, быть может, в Сан-Франциско.
"Very probably," was Wolf Larsen's answer, as he turned partly away from me and cried out, "Cooky! Oh, Cooky!"	-- Весьма возможно, -- отозвался Ларсен и, отвернувшись от меня, крикнул: -- Кок! Эй, кок!
The Cockney popped out of the galley.	Томас Магридж вынырнул из камбуза.
"Where's that boy? Tell him I want him."	-- Где этот юнга? Скажи ему, что я его зову.
"Yes, sir;" and Thomas Mugridge fled swiftly aft and disappeared down another companion-way near the wheel. A moment later he emerged, a heavy-set young fellow of eighteen or nineteen, with a glowering, villainous countenance, trailing at his heels.	-- Есть, сэр. Томас Магридж бросился на корму и исчез в другом люке около штурвала. Через секунду он снова показался на палубе, а за ним шагал коренастый парень лет восемнадцати-девятнадцати, с лицом хмурым и злобным.
"'Ere 'e is, sir," the cook said.	-- Вот он, сэр, -- сказал кок.
But Wolf Larsen ignored that worthy, turning at once to the cabin- boy.	Но Ларсен, не обращая на него больше внимания, повернулся к юнге.
"What's your name, boy?	-- Как тебя зовут?
"George Leach, sir," came the sullen answer, and the boy's bearing showed clearly that he divined the reason for which he had been summoned.	-- Джордж Лич, сэр, -- последовал угрюмый ответ; видно было, что юнга догадывается, зачем его позвали.
"Not an Irish name," the captain snapped sharply. "O'Toole or McCarthy would suit your mug a damn sight better. Unless, very likely, there's an Irishman in your mother's woodpile."	-- Фамилия не ирландская, -- буркнул капитан. -- О'Тул или Мак-Карти куда больше подошло бы к твоей роже. Верно, какой-нибудь ирландец прятался у твоей мамаши за поленницей.
I saw the young fellow's hands clench at the insult, and the blood crawl scarlet up his neck.	Я видел, как у парня от этого оскорбления сжались кулаки и побагровела шея.
"But let that go," Wolf Larsen continued. "You may have very good reasons for forgetting your name, and I'll like you none the worse for it as long as you toe the mark. Telegraph Hill, of course, is your port of entry. It sticks out all over your mug. Tough as they make them and twice as nasty. I know the kind. Well, you can make up your mind to have it taken out of you on this craft. Understand? Who shipped you, anyway?"	-- Ну, ладно, -- продолжал Волк Ларсен. -- У тебя могут быть веские причины забыть свою фамилию, -- мне на это наплевать, пока ты делаешь свое дело. Ты, конечно, с Телеграфной горы [2]. Это у тебя на лбу написано. Я вашего брата знаю. Вы там все упрямы, как ослы, и злы, как черти. Но можешь быть спокоен, мы тебя здесь живо обломаем. Понял? Кстати, через кого ты нанимался?
"McCready and Swanson."	-- Агентство Мак-Криди и Свенсон.
"Sir!" Wolf Larsen thundered.	-- Сэр! -- загремел капитан.
"McCready and Swanson, sir," the boy corrected, his eyes burning with a bitter light.	-- Мак-Криди и Свенсон, сэр, -- поправился юнга, и глаза его злобно сверкнули.
"Who got the advance money?"	-- Кто получил аванс?
"They did, sir."	-- Они, сэр.
"I thought as much. And damned glad you were to let them have it. Couldn't make yourself scarce too quick, with several gentlemen you may have heard of looking for you."	-- Я так и думал. И ты, небось, был до черта рад. Спешил, знал, что за тобой кое-кто охотится.
The boy metamorphosed into a savage on the instant. His body bunched together as though for a spring, and his face became as an infuriated beast's as he snarled, "It's a - "	В мгновение ока юнга преобразился в дикаря. Он пригнулся, словно для прыжка, ярость исказила его лицо. -- Вот что... – выкрикнул было он.
"A what?" Wolf Larsen asked, a peculiar softness in his voice, as though he were overwhelmingly curious to hear the unspoken word.	-- Что? – почти вкрадчиво спросил Ларсен, словно его одолевало любопытство.
The boy hesitated, then mastered his temper.	Но юнга уже взял себя в руки.
"Nothin', sir. I take it back."	– Ничего, сэр. Я беру свои слова назад.
"And you have shown me I was right." This with a gratified smile. "How old are you?"	-- И тем доказываешь, что я прав, -- удовлетворенно улыбнулся капитан. -- Сколько тебе лет?
"Just turned sixteen, sir,"	-- Только что исполнилось шестнадцать, сэр.
"A lie. You'll never see eighteen again. Big for your age at that, with muscles like a horse. Pack up your kit and go for'ard into the fo'c'sle. You're a boat-puller now. You're promoted; see?"	-- Врешь! Тебе больше восемнадцати. И ты еще велик для своих лет, и мускулы у тебя, как у жеребца. Собери свои пожитки и переходи в кубрик на бак. Будешь матросом, гребцом. Это повышение, понял?
Without waiting for the boy's acceptance, the captain turned to the sailor who had just finished the gruesome task of sewing up the corpse.	Не ожидая ответа, капитан повернулся к матросу, который зашивал труп в парусину и только что закончил свое мрачное занятие.
"Johansen, do you know anything about navigation?"	-- Иогансен, ты что-нибудь смыслишь в навигации?
"No, sir,"	-- Нет, сэр.
"Well, never mind; you're mate just the same. Get your traps aft into the mate's berth."	-- Ну, не беда! Все равно будешь теперь помощником. Перенеси свои вещи в каюту, на его койку.
"Ay, ay, sir," was the cheery response, as Johansen started forward.	-- Есть, сэр! -- весело ответил Иогансен и тут же направился на бак.
In the meantime the erstwhile cabin-boy had not moved.	Но бывший юнга все еще не трогался с места.
"What are you waiting for?" Wolf Larsen demanded.	-- А ты чего ждешь? -- спросил капитан.
"I didn't sign for boat-puller, sir," was the reply. "I signed for cabin-boy. An' I don't want no boat-pullin' in mine."	-- Я не нанимался матросом, сэр, -- был ответ. -- Я нанимался юнгой. Я не хочу служить матросом.
"Pack up and go for'ard."	-- Собирай вещи и ступай на бак!
This time Wolf Larsen's command was thrillingly imperative. The boy glowered sullenly, but refused to move.	На этот раз приказ звучал властно и грозно. Но парень угрюмо насупился и не двинулся с места.
Then came another stirring of Wolf Larsen's tremendous strength. It was utterly unexpected, and it was over and done with between the ticks of two seconds. He had sprung fully six feet across the deck and driven his fist into the other's stomach. At the same moment, as though I had been struck myself, I felt a sickening shock in the pit of my stomach. I instance this to show the sensitiveness of my nervous organization at the time, and how unused I was to spectacles of brutality. The cabin-boy - and he weighed one hundred and sixty-five at the very least - crumpled up. His body wrapped limply about the fist like a wet rag about a stick. He lifted into the air, described a short curve, and struck the deck alongside the corpse on his head and shoulders, where he lay and writhed about in agony.	Тут Волк Ларсен снова показал свою чудовищную силу. Все произошло неожиданно, с быстротой молнии. Одним прыжком -- футов в шесть, не меньше -- он кинулся на юнгу и ударил его кулаком в живот. В тот же миг я почувствовал острую боль под ложечкой, словно он ударил меня. Я упоминаю об этом, чтобы показать, как чувствительны были в то время мои нервы и как подобные грубые сцены были мне непривычны. Юнга -- а он, кстати сказать, весил никак не менее ста шестидесяти пяти фунтов, -- согнулся пополам. Его тело безжизненно повисло на кулаке Ларсена, словно мокрая тряпка на палке. Затем я увидел, как он взлетел на воздух, описал дугу и рухнул на палубу рядом с трупом, ударившись о доски головой и плечами. Так он и остался лежать, корчась от боли.
"Well?" Larsen asked of me. "Have you made up your mind?"	-- Ну как? -- повернулся вдруг Ларсен ко мне. -- Вы обдумали?
I had glanced occasionally at the approaching schooner, and it was now almost abreast of us and not more than a couple of hundred yards away. It was a very trim and neat little craft. I could see a large, black number on one of its sails, and I had seen pictures of pilot-boats.	Я поглядел на приближавшуюся шхуну, которая уже почти поравнялась с нами; ее отделяло от нас не более двухсот ярдов. Это было стройное, изящное суденышко. Я различил крупный черный номер на одном из парусов и, припомнив виденные мною раньше изображения судов, сообразил, что это лоцманский бот.
"What vessel is that?" I asked.	-- Что это за судно? -- спросил я.
"The pilot-boat Lady Mine," Wolf Larsen answered grimly. "Got rid of her pilots and running into San Francisco. She'll be there in five or six hours with this wind."	-- Лоцманский бот "Леди Майн", -- ответил Ларсен. -- Доставил своих лоцманов и возвращается в СанФранциско. При таком ветре будет там через пять-шесть часов.
"Will you please signal it, then, so that I may be put ashore."	-- Будьте добры дать им сигнал, чтобы они переправили меня на берег.
"Sorry, but I've lost the signal book overboard," he remarked, and the group of hunters grinned.	-- Очень сожалею, но я уронил свою сигнальную книгу за борт, -- ответил капитан, и в группе охотников послышался смех.
I debated a moment, looking him squarely in the eyes. I had seen the frightful treatment of the cabin-boy, and knew that I should very probably receive the same, if not worse. As I say, I debated with myself, and then I did what I consider the bravest act of my life. I ran to the side, waving my arms and shouting:	Секунду я колебался, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как жестоко разделался он с юнгой, и знал, что меня, быть может, ожидает то же самое, если не что-нибудь еще хуже. Повторяю, я колебался, а потом сделал то, что до сих пор считаю самым смелым поступком в моей жизни. Я бросился к борту и, размахивая руками, крикнул:
"Lady Mine ahoy! Take me ashore! A thousand dollars if you take me ashore!"	-- "Леди Майн", эй! Свезите меня на берег. Тысячу долларов за доставку на берег!
I waited, watching two men who stood by the wheel, one of them steering. The other was lifting a megaphone to his lips. I did not turn my head, though I expected every moment a killing blow from the human brute behind me. At last, after what seemed centuries, unable longer to stand the strain, I looked around. He had not moved. He was standing in the same position, swaying easily to the roll of the ship and lighting a fresh cigar.	Я впился взглядом в двоих людей, стоявших у штурвала. Один из них правил, другой поднес к губам рупор. Я не поворачивал головы и каждую секунду ждал, что зверь-человек, стоявший за моей спиной, одним ударом уложит меня на месте. Наконец -- мне показалось, что прошли века, -- я не выдержал и оглянулся. Ларсен не тронулся с места. Он стоял в той же позе, -- слегка покачиваясь на расставленных ногах, и раскуривал новую сигару.
"What is the matter? Anything wrong?" This was the cry from the Lady Mine.	-- В чем дело? Случилось что-нибудь? -- раздалось с "Леди Майн".
"Yes!" I shouted, at the top of my lungs. "Life or death! One thousand dollars if you take me ashore!"	-- Да! Да! -- благим матом заорал я. -- Спасите, спасите! Тысячу долларов за доставку на берег!
"Too much 'Frisco tanglefoot for the health of my crew!" Wolf Larsen shouted after. "This one" - indicating me with his thumb - "fancies sea-serpents and monkeys just now!"	-- Ребята хватили лишнего в Фриско! -- раздался голос Ларсена. -- Этот вот, -- он указал на меня, -- допился уже до зеленого змия!
The man on the Lady Mine laughed back through the megaphone. The pilot-boat plunged past.	На "Леди Майн" расхохотались в рупор, и судно пошло мимо.
"Give him hell for me!" came a final cry, and the two men waved their arms in farewell.	-- Всыпьте ему как следует от нашего имени! -- долетели напутственные слова, и стоявшие у штурвала помахали руками в знак приветствия.
I leaned despairingly over the rail, watching the trim little schooner swiftly increasing the bleak sweep of ocean between us. And she would probably be in San Francisco in five or six hours! My head seemed bursting. There was an ache in my throat as though my heart were up in it. A curling wave struck the side and splashed salt spray on my lips. The wind puffed strongly, and the Ghost heeled far over, burying her lee rail. I could hear the water rushing down upon the deck.	В отчаянии я облокотился о поручни, глядя, как быстро ширится полоса холодной морской воды, отделяющая нас от стройного маленького судна. Оно будет в Сан-Франциско через пять или шесть часов! У меня голова пошла кругом, сердце отчаянно заколотилось и к горлу подкатил комок. Пенистая волна ударила о борт, и не брызнуло в лицо соленой влагой. Ветер налетал порывами, и "Призрак", сильно кренясь, зарывался в воду подветренным бортом. Я слышал, как вода с шипением взбегала на палубу.
When I turned around, a moment later, I saw the cabin-boy staggering to his feet. His face was ghastly white, twitching with suppressed pain. He looked very sick.	Оглянувшись, я увидел юнгу, который с трудом поднялся на ноги. Лицо его было мертвенно бледно и зелено от боли. Я понял, что ему очень плохо.
"Well, Leach, are you going for'ard?" Wolf Larsen asked.	-- Ну, Лич, идешь на бак? -- спросил капитан.
"Yes, sir," came the answer of a spirit cowed.	-- Есть, сэр, -- последовал покорный ответ.
"And you?" I was asked.	-- А ты? -- повернулся капитан ко мне.
"I'll give you a thousand - " I began, but was interrupted.	-- Я дам вам тысячу... -- начал я, но он прервал меня.
"Stow that! Are you going to take up your duties as cabin-boy? Or do I have to take you in hand?"	-- Брось это! Ты согласен приступить к обязанностям юнги? Или мне придется взяться за тебя?
What was I to do? To be brutally beaten, to be killed perhaps, would not help my case. I looked steadily into the cruel grey eyes. They might have been granite for all the light and warmth of a human soul they contained. One may see the soul stir in some men's eyes, but his were bleak, and cold, and grey as the sea itself.	Что мне было делать? Дать зверски избить себя, может быть, даже убить -- какой от этого прок? Я твердо посмотрел в жесткие серые глаза. Они походили на гранитные глаза изваяния -- так мало было в них человеческого тепла. Обычно в глазах людей отражаются их душевные движения, но эти глаза были бесстрастны и холодны, как свинцово-серое море.
"Well?"	-- Ну, что?
"Yes," I said.	-- Да, -- сказал я.
"Say 'yes, sir.'"	-- Скажи: да, сэр.
"Yes, sir," I corrected.	-- Да, сэр, -- поправился я.
"What is your name?"	-- Как тебя зовут?
"Van Weyden, sir."	-- Ван-Вейден, сэр.
"First name?"	-- Имя?
"Humphrey, sir; Humphrey Van Weyden."	-- Хэмфри, сэр. Хэмфри Ван-Вейден.
"Age?"	-- Возраст?
"Thirty-five, sir."	-- Тридцать пять, сэр.
"That'll do. Go to the cook and learn your duties."	-- Ладно. Пойди к коку, он тебе покажет, что ты должен делать.
And thus it was that I passed into a state of involuntary servitude to Wolf Larsen. He was stronger than I, that was all. But it was very unreal at the time. It is no less unreal now that I look back upon it. It will always be to me a monstrous, inconceivable thing, a horrible nightmare.	Так случилось, что я, помимо моей воли, попал в рабство к Волку Ларсену. Он был сильнее меня, вот и все. Но в то время это казалось мне каким-то наваждением. Да и сейчас, когда я оглядываюсь на прошлое, все, что приключилось тогда со мной, представляется мне совершенно невероятным. Таким будет это представляться мне и впредь -- чем-то чудовищным и непостижимым, каким-то ужасным кошмаром.
"Hold on, don't go yet."	-- Подожди!
I stopped obediently in my walk toward the galley.	Я послушно остановился, не дойдя до камбуза.
"Johansen, call all hands. Now that we've everything cleaned up, we'll have the funeral and get the decks cleared of useless lumber."	-- Иогансен, вызови всех наверх! Теперь все как будто стало на свое место и можно заняться похоронами и очистить палубу от ненужного хлама.
While Johansen was summoning the watch below, a couple of sailors, under the captain's direction, laid the canvas-swathed corpse upon a hatch-cover. On either side the deck, against the rail and bottoms up, were lashed a number of small boats. Several men picked up the hatch-cover with its ghastly freight, carried it to the lee side, and rested it on the boats, the feet pointing overboard. To the feet was attached the sack of coal which the cook had fetched.	Пока Иогансен собирал команду, двое матросов, по указанию капитана, положили зашитый и парусину труп на лючину. У обоих бортов на палубе, днищами кверху, были принайтовлены маленькие шлюпки. Несколько матросов подняли доску с ее страшным грузом и положили на эти шлюпки с подветренной стороны, повернув труп ногами к морю. К ногам привязали принесенный коком мешок с углем.
I had always conceived a burial at sea to be a very solemn and awe- inspiring event, but I was quickly disillusioned, by this burial at any rate. One of the hunters, a little dark-eyed man whom his mates called "Smoke," was telling stories, liberally intersprinkled with oaths and obscenities; and every minute or so the group of hunters gave mouth to a laughter that sounded to me like a wolf- chorus or the barking of hell-hounds. The sailors trooped noisily aft, some of the watch below rubbing the sleep from their eyes, and talked in low tones together. There was an ominous and worried expression on their faces. It was evident that they did not like the outlook of a voyage under such a captain and begun so inauspiciously. From time to time they stole glances at Wolf Larsen, and I could see that they were apprehensive of the man.	Похороны на море представлялись мне всегда торжественным, внушающим благоговение обрядом, но то, чему я стал свидетелем, мгновенно развеяло все мои иллюзии. Один из охотников, невысокий темноглазый парень, -- я слышал, как товарищи называли его Смоком, -- рассказывал анекдоты, щедро сдобренные бранными и непристойными словами. В группе охотников поминутно раздавались взрывы хохота, которые напоминали мне не то вой волков, не то лай псов в преисподней. Матросы, стуча сапогами, собирались на корме. Некоторые из подвахтенных протирали заспанные глаза и переговаривались вполголоса. На лицах матросов застыло мрачное, озабоченное выражение. Очевидно, им мало улыбалось путешествие с этим капитаном, начавшееся к тому же при столь печальных предзнаменованиях. Время от времени они украдкой поглядывали на Волка Ларсена, и я видел, что они его побаиваются.
He stepped up to the hatch-cover, and all caps came off. I ran my eyes over them – twenty men all told; twenty-two including the man at the wheel and myself. I was pardonably curious in my survey, for it appeared my fate to be pent up with them on this miniature floating world for I knew not how many weeks or months. The sailors, in the main, were English and Scandinavian, and their faces seemed of the heavy, stolid order. The hunters, on the other hand, had stronger and more diversified faces, with hard lines and the marks of the free play of passions. Strange to say, and I noted it all once, Wolf Larsen's features showed no such evil stamp. There seemed nothing vicious in them. True, there were lines, but they were the lines of decision and firmness. It seemed, rather, a frank and open countenance, which frankness or openness was enhanced by the fact that he was smooth-shaven. I could hardly believe - until the next incident occurred – that it was the face of a man who could behave as he had behaved to the cabin-boy.	Капитан подошел к доске; все обнажили головы. Я присматривался к людям, собравшимся на палубе, -- их было двадцать человек; значит, всего на борту шхуны, если считать рулевого и меня, находилось двадцать два человека. Мое любопытство было простительно, так как мне предстояло, по-видимому, не одну неделю, а быть может, и не один месяц, провести вместе с этими людьми в этом крошечном плавучем мирке. Большинство матросов были англичане или скандинавы, с тяжелыми, малоподвижными лицами. Лица охотников, изборожденные резкими морщинами, были более энергичны и интересны, и на них лежала печать необузданной игры страстей. Странно сказать, но, как я сразу же отметил, в чертах Волка Ларсена не было ничего порочного. Его лицо тоже избороздили глубокие морщины, но они говорили лишь о решимости и силе воли. Выражение лица было скорее даже прямодушное, открытое, и впечатление это усиливалось благодаря тому, что он был гладко выбрит. Не верилось -- до следующего столкновения, что это тот самый человек, который так жестоко обошелся с юнгой.
At this moment, as he opened his mouth to speak, puff after puff struck the schooner and pressed her side under. The wind shrieked a wild song through the rigging. Some of the hunters glanced anxiously aloft. The lee rail, where the dead man lay, was buried in the sea, and as the schooner lifted and righted the water swept across the deck wetting us above our shoe-tops. A shower of rain drove down upon us, each drop stinging like a hailstone. As it passed, Wolf Larsen began to speak, the bare-headed men swaying in unison, to the heave and lunge of the deck.	Вот он открыл рот, собираясь что-то сказать, но в этот миг резкий порыв ветра налетел на шхуну, сильно накренив. Ветер дико свистел и завывал в снастях. Некоторые из охотников тревожно поглядывали на небо. Подветренный борт, у которого лежал покойник, зарылся в воду, и, когда шхуна выпрямилась, волна перекатилась через палубу, захлестнув нам ноги выше щиколотки. Внезапно хлынул ливень; тяжелые крупные капли били, как градины. Когда шквал пронесся, капитан заговорил, и все слушали его, обнажив головы, покачиваясь в такт с ходившей под ногами палубой.
"I only remember one part of the service," he said, "and that is, 'And the body shall be cast into the sea.' So cast it in."	-- Я помню только часть похоронной службы, -- сказал Ларсен. -- Она гласит: "И тело да будет предано морю". Так вот и бросьте его туда.
He ceased speaking. The men holding the hatch-cover seemed perplexed, puzzled no doubt by the briefness of the ceremony. He burst upon them in a fury.	Он умолк. Люди, державшие лючину, были смущены; краткость церемонии, видимо, озадачила их. Но капитан яростно на них накинулся:
"Lift up that end there, damn you! What the hell's the matter with you?"	-- Поднимайте этот конец, черт бы вас подрал! Какого дьявола вы канителитесь?
They elevated the end of the hatch-cover with pitiful haste, and, like a dog flung overside, the dead man slid feet first into the sea. The coal at his feet dragged him down. He was gone.	Кто-то торопливо подхватил конец доски, и мертвец, выброшенный за борт, словно собака, соскользнул в море ногами вперед. Мешок с углем, привязанный к ногам, потянул его вниз. Он исчез.
"Johansen," Wolf Larsen said briskly to the new mate, "keep all hands on deck now they're here. Get in the topsails and jibs and make a good job of it. We're in for a sou'-easter. Better reef the jib and mainsail too, while you're about it."	-- Иогансен! -- резко крикнул капитан своему новому помощнику. -- Оставь всех наверху, раз уж они здесь. Убрать топселя и кливера, да поживей! Надо ждать зюйд-оста. Заодно возьми рифы у грота! И у стакселя!
In a moment the decks were in commotion, Johansen bellowing orders and the men pulling or letting go ropes of various sorts - all naturally confusing to a landsman such as myself. But it was the heartlessness of it that especially struck me. The dead man was an episode that was past, an incident that was dropped, in a canvas covering with a sack of coal, while the ship sped along and her work went on. Nobody had been affected. The hunters were laughing at a fresh story of Smoke's; the men pulling and hauling, and two of them climbing aloft; Wolf Larsen was studying the clouding sky to windward; and the dead man, dying obscenely, buried sordidly, and sinking down, down -	Вмиг все на палубе пришло в движение. Иогансен зычно выкрикивал слова команды, матросы выбирали и травили различные снасти, а мне, человеку сугубо сухопутному, все это, конечно, представлялось сплошной неразберихой. Но больше всего поразило меня проявленное этими людьми бессердечие. Смерть человека была для них мелким эпизодом, который канул в вечность вместе с зашитым в парусину трупом и мешком угля, и корабль все так же продолжал свой путь, и работа шла своим чередом. Никто не был взволнован. Охотники уже опять смеялись какому-то непристойному анекдоту Смока. Команда выбирала и травила снасти, двое матросов полезли на мачту. Волк Ларсен всматривался в облачное небо с наветренной стороны. А человек, так жалко окончивший свои дни и так недостойно погребенный, опускался все глубже и глубже на дно.
Then it was that the cruelty of the sea, its relentlessness and awfulness, rushed upon me. Life had become cheap and tawdry, a beastly and inarticulate thing, a soulless stirring of the ooze and slime. I held on to the weather rail, close by the shrouds, and gazed out across the desolate foaming waves to the low-lying fog- banks that hid San Francisco and the California coast. Rain- squalls were driving in between, and I could scarcely see the fog. And this strange vessel, with its terrible men, pressed under by wind and sea and ever leaping up and out, was heading away into the south-west, into the great and lonely Pacific expanse.	Ощущение жестокости и неумолимости морской стихии вдруг нахлынуло на меня, и жизнь показалась мне чем-то дешевым и мишурным, чем-то диким и бессмысленным -- каким-то нелепым барахтаньем в грязной тине. Я держался за фальшборт у самых вант и смотрел на угрюмые, пенистые волны и низко нависшую гряду тумана, скрывавшую от нас Сан-Франциско и калифорнийский берег. Временами налетал шквал с дождем, и тогда и самый туман исчезал из глаз за плотной завесой дождя. А наше странное судно, с его чудовищным экипажем, ныряло по волнам, устремляясь на юго-запад в широкие, пустынные просторы Тихого океана.
CHAPTER IV	ГЛАВА IV
What happened to me next on the sealing-schooner Ghost, as I strove to fit into my new environment, are matters of humiliation and pain. The cook, who was called "the doctor" by the crew, "Tommy" by the hunters, and "Cooky" by Wolf Larsen, was a changed person. The difference worked in my status brought about a corresponding difference in treatment from him. Servile and fawning as he had been before, he was now as domineering and bellicose. In truth, I was no longer the fine gentleman with a skin soft as a "lydy's," but only an ordinary and very worthless cabin-boy.	Все мои старания приспособиться к новой для меня обстановке зверобойной шхуны "Призрак" приносили мне лишь бесконечные страдания и унижения. Магридж, которого команда называла "доктором", охотники -- "Томми", а капитан -- "коком", изменился, как по волшебству. Перемена в моем положении резко повлияла на его обращение со мной. От прежней угодливости не осталось и следа: теперь он только покрикивал да бранился. Ведь я не был больше изящным джентльменом, с кожей "нежной, как у леди", а превратился в обыкновенного и довольно бестолкового юнгу.
He absurdly insisted upon my addressing him as Mr. Mugridge, and his behaviour and carriage were insufferable as he showed me my duties. Besides my work in the cabin, with its four small state- rooms, I was supposed to be his assistant in the galley, and my colossal ignorance concerning such things as peeling potatoes or washing greasy pots was a source of unending and sarcastic wonder to him. He refused to take into consideration what I was, or, rather, what my life and the things I was accustomed to had been. This was part of the attitude he chose to adopt toward me; and I confess, ere the day was done, that I hated him with more lively feelings than I had ever hated any one in my life before.	Кок требовал, как это ни смешно, чтобы я называл его "мистер Магридж", а сам, объясняя мне мои обязанности, был невыносимо груб. Помимо обслуживания кают-компании с выходившими в нее четырьмя маленькими каютами, я должен был помогать ему в камбузе, и мое полное невежество по части мытья кастрюль и чистки картофеля служило для него неиссякаемым источником изумления и насмешек. Он не желал принимать во внимание мое прежнее положение, вернее, жизнь, которую я привык вести. Ему не было до этого Никакого дела, и признаюсь, что уже к концу первого Дня я ненавидел его сильнее, чем кого бы то ни было в Жизни.
This first day was made more difficult for me from the fact that the Ghost, under close reefs (terms such as these I did not learn till later), was plunging through what Mr. Mugridge called an "'owlin' sou'-easter." At half-past five, under his directions, I set the table in the cabin, with rough-weather trays in place, and then carried the tea and cooked food down from the galley. In this connection I cannot forbear relating my first experience with a boarding sea.	Этот первый день был для меня тем труднее, что "Призрак", под зарифленными парусами (с подобными терминами я познакомился лишь впоследствии), нырял в волнах, которые насылал на нас "ревущий", как выразился мистер Магридж, зюйд-ост. В половине шестого я, по указанию кока, накрыл стол в каюткомпании, предварительно установив на нем решетку на случай бурной погоды, а затем начал подавать еду и чай. В связи с этим не могу не рассказать о своем первом близком знакомстве с сильной морской качкой.
"Look sharp or you'll get doused," was Mr. Mugridge's parting injunction, as I left the galley with a big tea-pot in one hand, and in the hollow of the other arm several loaves of fresh-baked bread. One of the hunters, a tall, loose-jointed chap named Henderson, was going aft at the time from the steerage (the name the hunters facetiously gave their midships sleeping quarters) to the cabin. Wolf Larsen was on the poop, smoking his everlasting cigar.	-- Гляди в оба, не то окатит! -- напутствовал меня мистер Магридж, когда я выходил из камбуза с большим чайником в руке и с несколькими караваями свежеиспеченного хлеба под мышкой. Один из охотников, долговязый парень по имени Гендерсон, направлялся в это время из "четвертого класса" (так называли они в шутку свой кубрик) в кают-компанию. Волк Ларсен курил на юте свою неизменную сигару.
"'Ere she comes. Sling yer 'ook!" the cook cried.	-- Идет, идет! Держись! -- закричал кок.
I stopped, for I did not know what was coming, and saw the galley door slide shut with a bang. Then I saw Henderson leaping like a madman for the main rigging, up