SLAUGHTERHOUSE-FIVE OR THE CHILDREN’S CRUSADE	БОЙНЯ НОМЕР ПЯТЬ, ИЛИ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ДЕТЕЙ
A Duty-dance with Death	(Пляска со смертью по долгу службы)
Kurt Vonnegut Jr.	Курт Воннегут,
A FOURTH-GENERATION GERMAN-AMERICAN NOW LIVING IN EASY CIRCUMSTANCES ON CAPE COD [AND SMOKING TOO MUCH], WHO, AS AN AMERICAN INFANTRY SCOUT HORS DE COMBAT, AS A PRISONER OF WAR, WITNESSED THE FIRE-BOMBING OF DRESDEN, GERMANY, "THE FLORENCE OF THE ELBE," A LONG TIME AGO, AND SURVIVED TO TELL THE TALE.	АМЕРИКАНЕЦ НЕМЕЦКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ (ЧЕТВЕРТОЕ ПОКОЛЕНИЕ), КОТОРЫЙ СЕЙЧАС ЖИВЕТ В ПРЕКРАСНЫХ УСЛОВИЯХ НА МЫСЕ КОД (И СЛИШКОМ МНОГО КУРИТ), ОЧЕНЬ ДАВНО ОН БЫЛ АМЕРИКАНСКИМ ПЕХОТИНЦЕМ (НЕСТРОЕВОЙ СЛУЖБЫ) И, ПОПАВ В ПЛЕН, СТАЛ СВИДЕТЕЛЕМ БОМБАРДИРОВКИ НЕМЕЦКОГО ГОРОДА ДРЕЗДЕНА ("ФЛОРЕНЦИИ НА ЭЛЬБЕ") И МОЖЕТ ОБ ЭТОМ РАССКАЗАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ВЫЖИЛ.
THIS IS A NOVEL SOMEWHAT IN THE TELEGRAPHIC SCHIZOPHRENIC MANNER OF TALES OF THE PLANET TRALFAMADORE, WHERE THE FLYING SAUCERS COME FROM.	ЭТОТ РОМАН ОТЧАСТИ НАПИСАН В СЛЕГКА ТЕЛЕГРАФИЧЕСКИ-ШИЗОФРЕНИЧЕСКОМ СТИЛЕ, КАК ПИШУТ НА ПЛАНЕТЕ ТРАЛЬФАМАДОР, ОТКУДА ПОЯВЛЯЮТСЯ ЛЕТАЮЩИЕ БЛЮДЦА.
PEACE.	МИР.
for Mary O'Hare and Gerhard Müller	Посвящается Мэри 0'Хэйр и Герхарду Мюллеру
The cattle are lowing, The Baby awakes, But the little Lord Jesus No crying He makes.	Ревут быки. Теленок мычит. Разбудили Христа-младенца, Но он молчит.
ONE	I
All this happened, more or less.	Почти все это произошло на самом деле.
The war parts, anyway, are pretty much true.	Во всяком случае, про войну тут почти все правда.
One guy I knew really was shot in Dresden for taking a teapot that wasn't his.	Одного моего знакомого и в самом деле расстреляли в Дрездене за то, что он взял чужой чайник.
Another guy I knew really did threaten to have his personal enemies killed by hired gunmen after the war. And so on. I've changed all the names.	Другой знакомый и в самом деле грозился, что перебьет всех своих личных врагов после войны при помощи наемных убийц. И так далее. Имена я все изменил.
I really did go back to Dresden with Guggenheim money (God love it) in 1967.	Я действительно ездил в Дрезден на Гуггенхеймовскую стипендию (благослови их Бог) в 1967 году.
It looked a lot like Dayton, Ohio, more open spaces than Dayton has. There must be tons of human bone meal in the ground.	Город очень напоминал Дайтон, в штате Огайо, только больше площадей и скверов, чем в Дантоне. Наверно, там, в земле, тонны искрошенных в труху человеческих костей.
I went back there with an old war buddy, Bernard V. O'Hare, and we made friends with a taxi driver, who took us to the slaughterhouse where we had been locked up at night as prisoners of war.	Ездил я туда со старым однополчанином, Бернардом В. 0'Хэйром, и мы подружились с таксистом, который возил нас на бойню номер пять, куда нас, военнопленных, запирали на ночь.
His name was Gerhard Müller. He told us that he was a prisoner of the Americans for a while.	Звали таксиста Герхард Мюллер. Он нам рассказал, что побывал в плену у американцев.
We asked him how it was to live under Communism, and he said that it was terrible at first, because everybody had to work so hard, and because there wasn't much shelter or food or clothing.	Мы его спросили, как живется при коммунистах, и он сказал, что сначала было плохо, потому что всем приходилось страшно много работать и не хватало ни еды, ни одежды, ни жилья.
But things were much better now. He had a pleasant little apartment, and his daughter was getting an excellent education.	А теперь стало много лучше. У него уютная квартирка, дочь учится, получает отличное образование.
His mother was incinerated in the Dresden fire-storm. So it goes.	Мать его сгорела во время бомбежки Дрездена. Такие дела.
He sent O'Hare a postcard at Christmastime, and here is what it said:	Он послал 0'Хэйру открытку к рождеству, и в ней было написано так -
"I wish you and your family also as to your friend Merry Christmas and a happy New Year and I hope that we'll meet again in a world of peace and freedom in the taxi cab if the accident will."	"Желаю Вам и Вашей семье, а также Вашему другу веселого Рождества и счастливого Нового года и надеюсь, что мы снова встретимся в мирном и свободном мире, в моем такси, если захочет случай"
I like that very much: "If the accident will."	Мне очень нравится фраза "если захочет случай".
I would hate to tell you what this lousy little book cost me in money and anxiety and time. When I got home from the Second World War twenty-three years ago, I thought it would be easy for me to write about the destruction of Dresden, since all I would have to do would be to report what I had seen. And I thought, too, that it would be a masterpiece or at least make me a lot of money, since the subject was so big.	Ужасно неохота рассказывать вам, чего мне стоила эта треклятая книжонка - сколько денег, времени, волнений. Когда я вернулся домой после второй мировой войны, двадцать три года назад, я думал, что мне будет очень легко написать о разрушении Дрездена, потому что надо было только рассказывать все, что я видел. И еще я думал, что выйдет высокохудожественное произведение или, во всяком случае, оно даст мне много денег, потому что тема такая важная.
But not many words about Dresden came from my mind then — not enough of them to make a book, anyway. And not many words come now, either, when I have become an old fart with his memories and his Pall Malls, with his sons full grown.	Но я никак не мог придумать нужные слова про Дрезден, во всяком случае, на целую книжку их не хватало. Да слова не приходят и теперь, когда я стал старым пердуном, с привычными воспоминаниями, с привычными сигаретами и взрослыми сыновьями.
I think of how useless the Dresden part of my memory has been, and yet how tempting Dresden has been to write about, and I am reminded of the famous limerick:	И я думаю: до чего бесполезны все мои воспоминания о Дрездене и все же до чего соблазнительно было писать о Дрездене. И у меня в голове вертится старая озорная песенка:
There was a young man from Stamboul, Who soliloquized thus to his tool: "You took all my wealth And you ruined my health, And now you won't pee, you old fool"	Какой-то ученый доцент Сердился на свой инструмент: "Мне здоровье сорвал, Капитал промотал, А работать не хочешь, нахал!"
And I'm reminded, too, of the song that goes:	И вспоминаю я еще одну песенку:
My name is Yon Yonson, I work in Wisconsin, I work in a lumbermill there. The people I meet when I walk down the street, They say, "What's your name? And I say, "My name is Yon Yonson, I work in Wisconsin . . ." And so on to infinity.	Зовусь я Ион йонсен, Мой дом - штат Висконсин, В лесу я работают тут. Кого ни встречаю; Я всем отвечаю, Кто спросит: "А как вас зовут?" Зовусь я Ион йонсен, Мой дом - штат Висконсин... И так далее, до бесконечности.
Over the years, people I've met have often asked me what I'm working on, and I've usually replied that the main thing was a book about Dresden.	Все эти годы знакомые меня часто спрашивали, над чем я работаю, и я обычно отвечал, что главная моя работа - книга о Дрездене.
I said that to Harrison Starr, the movie-maker, one time, and he raised his eyebrows and inquired, "Is it an anti-war book?"	Так я ответил и Гаррисону Старру, кинорежиссеру, а он поднял брови и спросил: - Книга антивоенная?
"Yes," I said. "I guess."	- Да,- сказал я,- похоже на то.
"You know what I say to people when I hear they're writing anti-war books?"	- А знаете, что я говорю людям, когда слышу, что они пишут антивоенные книжки?
"No. What do you say, Harrison Starr?"	- Не знаю. Что же вы им говорите, Гаррисон Стар?
"I say, 'Why don't you write an anti-glacier book instead?'"	- Я им говорю: а почему бы вам вместо этого не написать антиледниковую книжку?
What he meant, of course, was that there would always be wars, that they were as easy to stop as glaciers. I believe that too.	Конечно, он хотел сказать, что воины всегда будут и что остановить их так же легко, как остановить ледники. Я тоже так думаю.
And, even if wars didn't keep coming like glaciers, there would still be plain old death.	И если бы войны даже не надвигались на нас, как ледники, все равно осталась бы обыкновенная старушка-смерть.
When I was somewhat younger, working on my famous Dresden book, I asked an old war buddy named Bernard V. O'Hare if I could come to see him.	Когда я был помоложе и работал над своей пресловутой дрезденской книгой, я запросил старого своего однополчанина Бернарда В. 0'Хэйра, можно ли мне приехать к нему.
He was a district attorney in Pennsylvania. I was a writer on Cape Cod.	Он был окружным прокурором в Пенсильвании. Я был писателем на мысе Код.
We had been privates in the war, infantry scouts.	На войне мы были рядовыми разведчиками в пехоте.
We had never expected to make any money after the war, but we were doing quite well.	Никогда мы не надеялись на хорошие заработки после войны, но оба устроились неплохо.
I had the Bell Telephone Company find him for me. They are wonderful that way.	Я поручил Центральной телефонной компании отыскать его. Они здорово это умеют.
I have this disease late at night sometimes, involving alcohol and the telephone.	Иногда по ночам у меня бывают такие припадки, с алкоголем и телефонными звонками.
I get drunk, and I drive my wife away with a breath like mustard gas and roses.	Я напиваюсь, и жена уходит в другую комнату, потому что от меня несет горчичным газом и розами.
And then, speaking gravely and elegantly into the telephone, I ask the telephone operators to connect me with this friend or that one, from whom I have not heard in years.	А я, очень серьезно и элегантно, звоню по телефону и прошу телефонистку соединить меня с кем-нибудь из друзей, кого я давно потерял из виду.
I got O'Hare on the line in this way.	Так я отыскал и 0'Хэйра.
He is short and I am tall. We were Mutt and Jeff in the war. We were captured together in the war.	Он низенький, а я высокий. На войне нас звали Пат и Паташон. Нас вместе взяли в плен.
I told him who I was on the telephone. He had no trouble believing it.	Я сказал ему по телефону, кто я такой. Он сразу поверил.
He was up. He was reading. Everybody else in his house was asleep.	Он не спал. Он читал. Все остальные в доме спали.
"Listen — ," I said, "I'm writing this book about Dresden. I'd like some help remembering stuff. I wonder if I could come down and see you, and we could drink and talk and remember."	- Слушай,- сказал я.- Я пишу книжку про Дрезден. Ты бы помог мне кое-что вспомнить. Нельзя ли мне приехать к тебе, повидаться, мы бы выпили, поговорили, вспомнили прошлое.
He was unenthusiastic. He said he couldn't remember much. He told me, though, to come ahead.	Энтузиазма он не проявил. Сказал, что помнит очень мало. Но все же сказал: приезжай.
"I think the climax of the book will be the execution of poor old Edgar Derby," I said. "The irony is so great. A whole city gets burned down, and thousands and thousands of people are killed. And then this one American foot soldier is arrested in the ruins for taking a teapot. And he's given a regular trial, and then he's shot by a firing squad."	- Знаешь, я думаю, что развязкой в книге должен быть расстрел этого несчастного Эдгара Дарби,- сказал я.- Подумай, какая ирония. Целый город горит, тысячи людей гибнут. А потом этого самого солдата-американца арестовывают среди развалин немцы за то, что он взял чайник. И судят по всей форе и расстреливают.
"Um," said O'Hare.	- Гм-мм,- сказал 0'Хэйр.
"Don't you think that's really where the climax should come?"	- Ты согласен, что это должно стать развязкой?
"I don't know anything about it," he said. "That's your trade, not mine."	- Ничего я в этом не понимаю,- сказал он,- это твоя специальность, а не моя.
As a trafficker in climaxes and thrills and characterization and wonderful dialogue and suspense and confrontations, I had outlined the Dresden story many times.	Как специалист по развязкам, завязкам, характеристикам, изумительным диалогам, напряженнейшим сценам и столкновениям, я много раз набрасывал план книги о Дрездене.
The best outline I ever made, or anyway the prettiest one, was on the back of a roll of wallpaper.	Лучший план, или, во всяком случае, самый красивый план, я набросал на куске обоев.
I used my daughter's crayons, a different color for each main character.	Я взял цветные карандаши у дочки и каждому герою придал свой цвет.
One end of the wallpaper was the beginning of the story, and the other end was the end, and then there was all that middle part, which was the middle.	На одном конце куска обоев было начало, на другом - конец, а в середине была середина книги.
And the blue line met the red line and then the yellow line, and the yellow line stopped because the character represented by the yellow line was dead. And so on.	Красная линия встречалась с синей, а потом - с желтой, и желтая линия обрывалась, потому что герой, изображенный желтой линией, умирал. И так далее.
The destruction of Dresden was represented by a vertical band of orange cross-hatching, and all the lines that were still alive passed through it, came out the other side.	Разрушение Дрездена изображалось вертикальным столбцом оранжевых крестиков, и все линии, оставшиеся в живых, проходили через этот переплет и выходили с другого конца.
The end, where all the lines stopped, was a beetfield on the Elbe, outside of Halle. The rain was coming down. The war in Europe had been over for a couple of weeks.	Конец, где все линии обрывались, был в свекловичном поле на Эльбе, за городом Галле. Лил дождь. Война в Европе окончилась несколько недель назад.
We were formed in ranks, with Russian soldiers guarding us — Englishmen, Americans, Dutchmen, Belgians, Frenchmen, Canadians, South Africans, New Zealanders, Australians, thousands of us about to stop being prisoners of war.	Нас построили в шеренги, и русские солдаты охраняли нас: англичан, американцев, голландцев, бельгийцев, французов, новозеландцев, австралийцев - тысячи бывших военнопленных.
And on the other side of the field were thousands of Russians and Poles and Yugoslavians and so on guarded by American soldiers.	А на другом конце поля стояли тысячи русских, и поляков, и югославов, и так далее, и их охраняли американские солдаты.
An exchange was made there in the rain — one for one.	И там, под дождем, шел обмен - одного на одного.
O'Hare and I climbed into the back of an American truck with a lot of others.	0'Хэйр и я залезли в американский грузовик с другими солдатами.
O'Hare didn't have any souvenirs. Almost everybody else did.	У 0'Хэйра сувениров не было. А почти у всех других были.
I had a ceremonial Luftwaffe saber, still do.	У меня была - и до сих пор есть - парадная сабля немецкого летчика.
The rabid little American I call Paul Lazzaro in this book had about a quart of diamonds and emeralds and rubies and so on. He had taken these from dead people in the cellars of Dresden. So it goes.	Отчаянный америкашка, которого я назвал в этой книжке Поль Лаззаро, вез около кварты алмазов, изумрудов, рубинов и всякого такого. Он их снимал с мертвецов в подвалах Дрездена. Такие дела.
An idiotic Englishman, who had lost all his teeth somewhere had his souvenir in a canvas bag. The bag was resting on my insteps.	Дурак-англичанин, потерявший где-то все зубы, вез свой сувенир в парусиновом мешке. Мешок лежал на моих. ногах.
He would peek into the bag every now and then, and he would roll his eyes and swivel his scrawny neck, trying to catch people looking covetously at his bag. And he would bounce the bag on my insteps.	Англичанин то и дело заглядывал в мешок, и вращал глазами, и крутил шеей, стараясь привлечь жадные взоры окружающих. И все время стукал меня мешком по ногам.
I thought this bouncing was accidental. But I was mistaken.	Я думал, это случайно. Но я ошибался.
He had to show somebody what was in the bag, and he had decided he could trust me.	Ему ужасно хотелось кому-нибудь показать, что у него в мешке, и он решил довериться мне.
He caught my eye, winked, opened the bag.	Он перехватил мой взгляд, подмигнул и открыл мешок.
There was a plaster model of the Eiffel Tower in there. It was painted gold. It had a clock in it.	Там была гипсовая модель Эйфелевой башни. Она вся была вызолочена. В нее были вделаны часы.
"There's a smashin' thing," he said.	- Видал красоту?- сказал он.
And we were flown to a rest camp in France, where we were fed chocolate malted milkshakes and other rich foods until we were all covered with baby fat.	И нас отправили на самолетах в летний лагерь во Франции, где нас поили молочными коктейлями с шоколадом и кормили всякими деликатесами, пока мы не покрылись молодым жирком.
Then we were sent home, and I married a pretty girl who was covered with baby fat, too.	Потом нас отправили домой, и я женился на хорошенькой девушке, тоже покрытой молодым жирком.
And we had babies.	И мы завели ребят.
And they're all grown up now, and I'm an old fart with his memories and his Pall Malls.	А теперь все они выросли, а я стал старым пердуном с привычными воспоминаниями, привычными сигаретами.
My name is Yon Yonson, I work in Wisconsin, I work in a lumbermill there.	Зовусь я Ион Йонсен, мой дом - штат Висконсин. В лесу я работаю тут.
Sometimes I try to call up old girl friends on the telephone late at night, after my wife has gone to bed.	Иногда поздно ночью, когда жена уходит спать, я пытаюсь позвонить по телефону старым своим приятельницам.
"Operator, I wonder if you could give me the number of a Mrs. So-and-So. I think she lives at such-and-such."	- Прошу вас, барышня, не можете ли вы дать мне номер телефона миссис такой-то, кажется, она живет там-то.
"I'm sorry, sir. There is no such listing."	- Простите, сэр. Такой абонент у нас не значится.
"Thanks, Operator. Thanks just the same."	- Спасибо, барышня. Большое вам спасибо.
And I let the dog out or I let him in, and we talk some.	И я выпускаю нашего пса погулять, и я впускаю его обратно, и мы с ним говорим по душам.
I let him know I like him, and he lets me know he likes me.	Я ему показываю, как я его люблю, а он мне показывает, как он любит меня.
He doesn't mind the smell of mustard gas and roses.	Ему не противен запах горчичного газа и роз.
"You're all right, Sandy," I'll say to the dog. "You know that, Sandy? You're O.K."	- Хороший ты малый, Сэнди,- говорю я ему.- Чувствуешь? Ты молодчага, Сэнди.
Sometimes I'll turn on the radio and listen to a talk program from Boston or New York. I can't stand recorded music if I've been drinking a good deal.	Иногда я включаю радио и слушаю беседу из Бостона или Нью-Йорка. Не выношу музыкальных записей, когда выпью как следует.
Sooner or later I go to bed, and my wife asks me what time it is. She always has to know the time. Sometimes I don't know, and I say, "Search me."	Рано или поздно я ложусь спать, и жена спрашивает меня, который час. Ей всегда надо знать время. Иногда я не знаю, который час, и говорю: - Кто его знает...
I think about my education sometimes. I went to the University of Chicago for a while after the Second World War.	Иногда я раздумываю о своем образовании. После второй мировой войны я некоторое время учился в Чикагском университете.
I was a student in the Department of Anthropology. At that time, they were teaching that there was absolutely no difference between anybody. They may be teaching that still.	Я был студентом факультета антропологии. В то время нас учили, что абсолютно никакой разницы между людьми нет. Может быть, там до сих пор этому учат.
Another thing they taught was that nobody was ridiculous or bad or disgusting.	И еще нас учили, что нет людей смешных, или противных, или злых.
Shortly before my father died, he said to me, "You know — you never wrote a story with a villain in it."	Незадолго перед смертью мои отец мне сказал: - Знаешь, у тебя ни в одном рассказе нет злодеев.
I told him that was one of the things I learned in college after the war.	Я ему сказал, что этому, как и многому другому, меня учили в университете после войны.
While I was studying to be an anthropologist, I was also working as a police reporter for the famous Chicago City News Bureau for twenty-eight dollars a week.	Пока я учился на антрополога, я работал полицейским репортером в знаменитом Бюро городских происшествии в Чикаго за двадцать восемь долларов в неделю.
One time they switched me from the night shift to the day shift, so I worked sixteen hours straight.	Как-то меня перекинули из ночной смены в дневную, так что я работал шестнадцать часов подряд.
We were supported by all the newspapers in town, and the AP and the UP and all that.	Нас финансировали все городские газеты, и АП, и ЮП, и все такое.
And we would cover the courts and the police stations and the Fire Department and the Coast Guard out on Lake Michigan and all that.	И мы давали сведения о процессах, о происшествиях, о полицейских участках, о пожарах, о службе спасения на озере Мичиган, и все такое.
We were connected to the institutions that supported us by means of pneumatic tubes which ran under the streets of Chicago.	Мы были связаны со всеми финансировавшими нас учреждениями путем пневматических труб, проложенных под улицами Чикаго.
Reporters would telephone in stories to writers wearing headphones, and the writers would stencil the stories on mimeograph sheets. The stories were mimeographed and stuffed into the brass and velvet cartridges which the pneumatic tubes ate.	Репортеры передавали по телефону сведения журналистам, а те, слушая в наушники, отпечатывали отчеты о происшествиях на восковках, размножали на ротаторе, вкладывали оттиски в медные с бархатной прокладкой патроны, и пневматические трубы глотали эти патроны.
The very toughest reporters and writers were women who had taken over the jobs of men who'd gone to war.	Самыми прожженными репортерами и журналистами были женщины, занявшие места мужчин, ушедших на войну.
And the first story I covered I had to dictate over the telephone to one of those beastly girls.	И первое же происшествие, о котором я дал отчет, мне пришлось продиктовать дю телефону одной из этих чертовых девок.
It was about a young veteran who had taken a job running an old-fashioned elevator in an office building.	Дело шло о молодом ветеране войны, которого устроили лифтером на лифт устаревшего образца в одной из контор.
The elevator door on the first floor was ornamental iron lace. Iron ivy snaked in and out of the holes.	Двери лифта на первом этаже были сделаны в виде чугунной кружевной решетки. Чугунный плющ вился и переплетался.
There was an iron twig with two iron lovebirds perched upon it.	Там была и чугунная ветка с двумя целующимися голубками.
This veteran decided to take his car into the basement, and he closed the door and started down, but his wedding ring was caught in all the ornaments.	Ветеран собирался спустить свой лифт в подвал, и он закрыл двери и стал быстро спускаться, но его обручальное кольцо зацепилось за одно из украшений.
So he was hoisted into the air and the floor of the car went down, dropped out from under him, and the top of the car squashed him. So it goes.	И его подняло на воздух, и пол лифта ушел у него из-под ног, а потолок лифта раздавил его. Такие дела.
So I phoned this in, and the woman who was going to cut the stencil asked me. "What did his wife say?"	Я все это передал по телефону, и женщина, которая должна была написать все это, спросила меня: - А жена его что сказала?
"She doesn't know yet," I said. "It just happened."	- Она еще ничего не знает,- сказал я.- Это только что случилось.
"Call her up and get a statement."	- Позвоните ей и возьмите у нее интервью.
"What?"	- Что-о-о?
''Tell her you're Captain Finn of the Police Department. Say you have some sad news. Give her the news, and see what she says.''	- Скажите, что вы капитан Финн из полицейского управления. Скажите, что у вас есть печальная новость. И расскажите ей все, и выслушайте, что она скажет.
So I did. She said about what you would expect her to say. There was a baby. And so on.	Так я и сделал. Она сказала все, что можно было ожидать. Что у них ребенок. Ну и вообще...
When I got back to the office, the woman writer asked me, just for her own information, what the squashed guy had looked like when he was squashed.	Когда я приехал в контору, эта журналистка спросила меня (просто из бабьего любопытства), как выглядел этот раздавленный человек, когда его расплющило.
I told her.	Я ей рассказал.
''Did it bother you?'' she said. She was eating a Three Musketeers Candy Bar.	- А вам было неприятно?- спросила она. Она жевала шоколадную конфету "Три мушкетера".
''Heck no, Nancy,'' I said. ''I've seen lots worse than that in the war.''	- Что вы, Нэнси,- сказал я.- На войне я видел кой-чего и похуже.
Even then I was supposedly writing a book about Dresden.	Я уже тогда обдумывал книгу про Дрезден.
It wasn't a famous air raid back then in America.	Тогдашним американцам эта бомбежка вовсе не казалась чем-то выдающимся.
Not many Americans knew how much worse it had been than Hiroshima, for instance. I didn't know that, either.	В Америке не многие знали, насколько это было страшнее, чем, например, Хиросима. Я и сам не знал.
There hadn't been much publicity.	О дрезденской бомбежке мало что просочилось в печать.
I happened to tell a University of Chicago professor at a cocktail party about the raid as I had seen it, about the book I would write.	Случайно я рассказал одному профессору Чикагского университета - мы встретились на коктейле - о налете, который мне пришлось видеть, и о книге, которую я собираюсь написать.
He was a member of a thing called The Committee on Social Thought.	Он был членом так называемого Комитета по изучению социальной мысли.
And he told me about the concentration camps, and about how the Germans had made soap and candles out of the fat of dead Jews and so on.	И он стал мне рассказывать про концлагеря и про то, как фашисты делали мыло и свечи из жира убитых евреев и всякое другое.
All I could say was, ''I know, I know. I know.''	Я мог только повторять одно и то же: - Знаю. Знаю. Знаю.
World War Two had certainly made everybody very tough.	Конечно, вторая мировая война всех очень ожесточила.
And I became a public relations man for General Electric in Schenectady, New York, and a volunteer fireman in the Village of Alplaus, where I bought my first home.	А я стал заведующим отделом внешних связей при компании "Дженерал электрик", в Шенектеди, штат Нью-Йорк, и добровольцем пожарной дружины в поселке Альплос, где я купил свой первый дом.
My boss there was one of the toughest guys I ever hope to meet.	Мой начальник был одним из самых крутых людей, каких я встречал. Надеюсь, что никогда больше не столкнусь с таким крутым человеком, как бывший мой начальник.
He had been a lieutenant colonel in public relations in Baltimore.	Он был раньше подполковником, служил в отделе связи компании в Балтиморе.
While I was in Schenectady he joined the Dutch Reformed Church, which is a very tough church, indeed.	Когда я служил в Шенектеди, он примкнул к голландской реформистской церкви, а церковь эта тоже довольно крутая.
He used to ask me sneeringly sometimes why I hadn't been an officer, as though I'd done something wrong.	Часто он с издевкой спрашивал меня, почему я не дослужился до офицерского чина. Как будто я сделал что-то скверное.
My wife and I had lost our baby fat. Those were our scrawny years.	Мы с женой давно спустили наш молодой жирок. Пошли наши тощие годы.
We had a lot of scrawny veterans and their scrawny wives for friends.	И дружили мы с тощими ветеранами войны и с их тощенькими женами.
The nicest veterans in Schenectady. I thought, the kindest and funniest ones, the ones who hated war the most, were the ones who'd really fought.	По-моему, самые симпатичные из ветеранов, самые добрые, самые занятные и ненавидящие войну больше всех-это те, кто сражался по-настоящему.
I wrote the Air Force back then, asking for details about the raid on Dresden, who ordered it, how many planes did it, why they did it, what desirable results there had been and so on.	Тогда я написал в управление военно-воздушных сил, чтобы выяснить подробности налета на Дрезден: кто приказал бомбить город, сколько было послано самолетов, зачем нужен был налет и что этим выиграли.
I was answered by a man who, like myself, was in public relations.	Мне ответил человек, который, как и я, занимался внешними связями.
He said that he was sorry, but that the information was top secret still.	Он писал, что очень сожалеет, но все сведения до сих пор совершенно секретны.
I read the letter out loud to my wife, and I said, ''Secret? My God — from whom?''	Я прочел письмо вслух своей жене и сказал: - Господи ты боже мой, совершенно секретны - да от кого же?
We were United World Federalists back then. I don't know what we are now. Telephoners, I guess. We telephone a lot — or I do, anyway, late at night.	Тогда мы считали себя членами Мировой федерации. Не знаю, кто мы теперь. Наверно, телефонщики. Мы ужасно много звоним по телефону - во всяком случае, я, особенно по ночам.
A couple of weeks after I telephoned my old war buddy, Bernard V. O'Hare, I really did go to see him.	Через несколько недель после телефонного разговора с моим старым дружком-однополчанином Бернардом В. 0'Хэйром я действительно съездил к нему в гости.
That must have been in 1964 or so — whatever the last year was for the New York World's Fair.	Было это году в 1964-м или около того-в общем, в последний год Международной выставки в Нью-Йорке.
Eheu, fugaces labuntur anni. My name is Yon Yonson. There was a young man from Stamboul.	Увы, проходят быстротечные годы. Зовусь я Ион Йонсен... Какой-то ученый доцент...
I took two little girls with me, my daughter, Nanny, and her best friend, Allison Mitchell.	Я взял с собой двух девчурок: мою дочку Нанни и ее лучшую подружку Элисон Митчелл.
They had never been off Cape Cod before.	Они никогда не выезжали с мыса Код.
When we saw a river, we had to stop so they could stand by it and think about it for a while.	Когда мы увидели реку, пришлось остановить машину, чтобы они постояли, поглядели, подумали.
They had never seen water in that long and narrow, unsalted form before. The river was the Hudson.	Никогда в жизни они еще не видели воду в таком длинном, узком и несоленом виде.
There were carp in there and we saw them. They were as big as atomic submarines.	Река называлась Гудзон. Там плавали карпы, и мы их видели. Они были огромные, как атомные подводные лодки.
We saw waterfalls, too, streams jumping off cliffs into the valley of the Delaware.	Видели мы и водопады, потоки, скачущие со скал в долину Делавара.
There were lots of things to stop and see — and then it was time to go, always time to go.	Много чего надо было посмотреть, и я останавливал машину. И всегда пора было ехать, всегда - пора ехать.
The little girls were wearing white party dresses and black party shoes, so strangers would know at once how nice they were.	На девчурках были нарядные белые платья и нарядные черные туфли, чтобы все встречные видели, какие это хорошие девочки.
''Time to go, girls,'' I'd say. And we would go.	- Пора ехать, девочки,- говорил я. И мы уезжали.
And the sun went down, and we had supper in an Italian place, and then I knocked on the front door of the beautiful stone house of Bernard V. O'Hare.	И солнце зашло, и мы поужинали в итальянском ресторанчике, а потом я постучал в двери красного каменного дома Бернарда В. 0'Хэйра.
I was carrying a bottle of Irish whiskey like a dinner bell.	Я держал бутылку ирландского виски, как колокольчик, которым созывают к обеду.
I met his nice wife, Mary, to whom I dedicate this book.	Я познакомился с его милейшей женой, Мэри, которой я посвящаю эту книгу.
I dedicate it to Gerhard Müller, the Dresden taxi driver, too.	Еще я посвящаю книгу Герхарду Мюллеру, дрезденскому таксисту.
Mary O'Hare is a trained nurse, which is a lovely thing for a woman to be.	Мэри 0'Хэйр - медицинская сестра; чудесное занятие для женщины.
Mary admired the two little girls I'd brought, mixed them in with her own children, sent them all upstairs to play games and watch television.	Мэри полюбовалась двумя девчушками, которых я привез, познакомила их со своими детьми и всех отправила наверх - играть и смотреть телевизор.
It was only after the children were gone that I sensed that Mary didn't like me or didn't like something about the night.	И только когда все дети ушли, я почувствовал: то ли я не нравлюсь Мэри, то ли ей что-то в этом вечере не нравится.
She was polite but chilly.	Она держалась вежливо, но холодно.
''It's a nice cozy house you have here,'' I said, and it really was.	- Славный у вас дом, уютный,- сказал я, и это была правда.
''I've fixed up a place where you can talk and not be bothered,'' she said.	- Я вам отвела место, где вы сможете поговорить, там вам никто не помешает,- сказала она.
''Good,'' I said, and I imagined two leather chairs near a fire in a paneled room, where two old soldiers could drink and talk.	- Отлично,- сказал я и представил себе два глубоких кожаных кресла у камина в кабинете с деревянными панелями, где два старых солдата смогут выпить и поговорить.
But she took us into the kitchen.	Но она привела нас на кухню.
She had put two straight-backed chairs at a kitchen table with a white porcelain top.	Она поставила два жестких деревянных стула у кухонного стола с белой фаянсовой крышкой.
That table top was screaming with reflected light from a two-hundred-watt bulb overhead.	Свет двухсотсвечовой лампы над головой, отражаясь в этой крышке, дико резал глаза.
Mary had prepared an operating room.	Мэри приготовила нам операционную.
She put only one glass on it, which was for me. She explained that O'Hare couldn't drink the hard stuff since the war.	Она поставила на стол один- единственный стакан для меня. Она объяснила, что ее муж после войны не переносит спиртных напитков.
So we sat down. O'Hare was embarrassed, but he wouldn't tell me what was wrong.	Мы сели за стол. 0'Хэйр был смущен, но объяснять мне, в чем дело, он не стал.
I couldn't imagine what it was about me that could bum up Mary so.	Я не мог себе представить, чем я мог так рассердить Мэри.
I was a family man. I'd been married only once. I wasn't a drunk. I hadn't done her husband any dirt in the war.	Я был человек семейный. Женат был только раз. И алкоголиком не был. И ничего плохого ее мужу во время войны не сказал.
She fixed herself a Coca-Cola, made a lot of noise banging the ice-cube tray in the stainless steel sink.	Она налила себе кока-колы и с грохотом высыпала лед из морозилки над раковиной нержавеющей стали.
Then she went into another part of the house. But she wouldn't sit still.	Потом она ушла в другую половину дома. Но и там она не сидела спокойно.
She was moving all over the house, opening and shutting doors, even moving furniture around to work off anger.	Она металась по всему дому, хлопала дверьми, даже двигала мебель, чтобы на чем-то сорвать злость.
I asked O'Hare what I'd said or done to make her act that way.	Я спросил 0'Хэйра, что я такого сделал или сказал, чем я ее обидел.
''It's all right,'' he said. ''Don't worry about it. It doesn't have anything to do with you.''	- Ничего, ничего,- сказал он.- Не беспокойся.- Ты тут ни при чем.
That was kind of him. He was lying. It had everything to do with me.	Это было очень мило с его стороны. Но он врал. Я тут был очень при чем.
So we tried to ignore Mary and remember the war.	Мы попытались не обращать внимания на Мэри и вспомнить войну.
I took a couple of belts of the booze I'd brought.	Я отпил немножко из бутылки, которую принес.
We would chuckle or grin sometimes, as though war stories were coming back, but neither one of us could remember anything good.	И мы посмеивались, улыбались, как будто нам что-то припомнилось, но ни он, ни я ничего стоящего вспомнить не могли.
O'Hare remembered one guy who got into a lot of wine in Dresden, before it was bombed, and we had to take him home in a wheelbarrow.	0'Хэйр вдруг вспомнил одного малого, который напал на винный склад в Дрездене до бомбежки и нам пришлось отвозить его домой на тачке.
It wasn't much to write a book about.	Из этого книжку не сделаешь.
I remembered two Russian soldiers who had looted a clock factory. They had a horse-drawn wagon full of clocks.	Я вспомнил двух русских солдат. Они везли полную телегу будильников.
They were happy and drunk.	Они были веселы и довольны.
They were smoking huge cigarettes they had rolled in newspaper.	Они курили огромные самокрутки, свернутые из газеты.
That was about it for memories, and Mary was still making noise.	Вот примерно все, что мы вспомнили, а Мэри все еще шумела.
She finally came out in the kitchen again for another Coke.	Потом она пришла на кухню налить себе кока-колы.
She took another tray of ice cubes from the refrigerator, banged it in the sink, even though there was already plenty of ice out.	Она выхватила еще одну морозилку из холодильника и грохнула лед в раковину, хотя льда было предостаточно.
Then she turned to me, let me see how angry she was, and that the anger was for me.	Потом повернулась ко мне, чтобы я видел, как она сердится и что сердится она на меня.
She had been talking to herself, so what she said was a fragment of a much larger conversation.	Очевидно, она все время разговаривала сама с собой, и фраза, которую она сказала, прозвучала как отрывок длинного разговора.
''You were just babies then!'' she said.	- Да вы же были тогда совсем детьми!- сказала она.
''What?'' I said.	- Что?- переспросил я.
''You were just babies in the war — like the ones upstairs!''	- Вы были на войне просто детьми, как наши ребята наверху.
I nodded that this was true. We had been foolish virgins in the war, right at the end of childhood.	Я кивнул головой - ее правда. Мы были на войне девами неразумными, едва расставшимися с детством.
''But you're not going to write it that way, are you.'' This wasn't a question. It was an accusation.	- Но вы же так не напишите, верно?- сказала она. Это был не вопрос - это было обвинение.
''I — I don't know,'' I said.	- Я... я сам не знаю,- сказал я.
''Well, I know,'' she said. ''You'll pretend you were men instead of babies, and you'll be played in the movies by Frank Sinatra and John Wayne or some of those other glamorous, war-loving, dirty old men. And war will look just wonderful, so we'll have a lot more of them. And they'll be fought by babies like the babies upstairs.''	- Зато я знаю - сказала она.- Вы притворитесь, что вы были вовсе не детьми, а настоящими мужчинами, и вас в кино будут играть всякие Фрэнки Синатры и Джоны Уэйны или еще какие-нибудь знаменитости, скверные старики, котбрые обожают войну. И война будет показана красиво, и пойдут войны одна за другой. А драться будут дети, вон как те наши дети наверху.
So then I understood. It was war that made her so angry.	И тут я все понял. Вот отчего она так рассердилась.
She didn't want her babies or anybody else's babies killed in wars.	Она не хотела, чтобы на войне убивали ее детей, чьих угодно детей.
And she thought wars were partly encouraged by books and movies.	И она думала, что книжки и кино тоже подстрекают к войнам.
So I held up my right hand and I made her a promise.	И тут я поднял правую руку и дал ей торжественное обещание.
''Mary,'' I said, ''I don't think this book is ever going to be finished. I must have written five thousand pages by now, and thrown them all away. If I ever do finish it, though, I give you my word of honor: there won't be a part for Frank Sinatra or John Wayne.''	- Мэри,- сказал я,- боюсь, что эту свою книгу я никогда не кончу. Я уже написал тысяч пять страниц и все выбросил. Но если я когда-нибудь эту книгу кончу, то даю вам честное слово, что никакой роли ни для Фрэнка Синатры, ни для Джона Уэйна в ней не будет.
''I tell you what,'' I said, ''I'll call it The Children's Crusade.''	И знаете что,- добавил я,- я назову книгу "Крестовый поход детей".
She was my friend after that.	После этого она стала моим другом.
O'Hare and I gave up on remembering, went into the living room, talked about other things.	Мы с 0'Хэйром бросили вспоминать, перешли в гостиную и заговорили про всякое другое.
We became curious about the real Children's Crusade, so O'Hare looked it up in a book he had, Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds, by Charles Mackay, LL.D. It was first published in London in 1841.	Нам захотелось подробнее узнать о настоящем крестовом походе детей, и 0'Хэйр достал книжку из своей библиотеки под названием "Удивительные заблуждения народов и безумства толпы", написанную Чарльзом Макэем, доктором философических наук, и изданную в Лондоне в 1841 году.
Mackay had a low opinion of all Crusades.	Макэй был неважного мнения обо всех крестовых походах.
The Children's Crusade struck him as only slightly more sordid than the ten Crusades for grown-ups.	Крестовый поход детей казался ему только немного мрачнее, чем десять крестовых походов взрослых.
O'Hare read this handsome passage out loud:	0'Хэйр прочел вслух этот прекрасный отрывок:
History in her solemn page informs us that the Crusaders were but ignorant and savage men, that their motives were those of bigotry unmitigated, and that their pathway was one of blood and tears.	Историки сообщают нам, что крестоносцы были людьми дикими и невежественными, что вело их неприкрытое ханжество и что путь их был залит слезами и кровью.
Romance, on the other hand, dilates upon their piety and heroism, and portrays, in her most glowing and impassioned hues, their virtue and magnanimity, the imperishable honor they acquired for themselves, and the great services they rendered to Christianity.	Но романисты, с другой стороны, приписывают им благочестие и героизм и в самых пламенных красках рисуют их добродетели, их великодушие, вечную славу, каковую они заслужили, возданную им по заслугам, и неизмеримые благодеяния, оказанные ими делу христианства.
And then O'Hare read this: Now what was the grand result of all these struggles?	А дальше 0'Хэйр прочел вот что: Но каковы же были истинные результаты всех этих битв?
Europe expended millions of her treasures, and the blood of two million of her people; and a handful of quarrelsome knights retained possession of Palestine for about one hundred years!	Европа растратила миллионы своих сокровищ и пролила кровь двух миллионов своих сынов, а за это кучка драчливых рыцарей овладела Палестиной лет на сто.
Mackay told us that the Children's Crusade started in 1213, when two monks got the idea of raising armies of children in Germany and France, and selling them in North Africa as slaves.	Макэй рассказывает нам, что крестовый поход детей начался в 1213 году, когда у двух монахов зародилась мысль собрать армии детей во Франции и Германии и продать их в рабство на севере Африки.
Thirty thousand children volunteered, thinking they were going to Palestine.	Тридцать тысяч детей вызвалось отправиться, как они думали, в Палестину.
They were no doubt idle and deserted children who generally swarm in great cities, nurtured on vice and daring, said Mackay, and ready for anything.	Должно быть, это были дети без призора, без дела, какими кишат большие города, пишет Макэй,- дети, выпестованные пороками и дерзостью и готовые на все.
Pope Innocent the Third thought they were going to Palestine, too, and he was thrilled. ''These children are awake while we are asleep!'' he said.	Папа Иннокентий Третий тоже считал, что дети отправляются в Палестину, и пришел в восторг. "Дети бдят, пока мы дремлем!"- воскликнул он.
Most of the children were shipped out of Marseilles, and about half of them drowned in shipwrecks.	Большая часть детей была отправлена на кораблях из Марселя, и примерно половина погибла при кораблекрушениях.
The other half got to North Africa where they were sold.	Остальных высадили в Северной Африке, где их продали в рабство.
Through a misunderstanding, some children reported for duty at Genoa, where no slave ships were waiting.	По какому-то недоразумению часть детей сочла местом отправки Геную, где их не подстерегали корабли рабовладельцев.
They were fed and sheltered and questioned kindly by good people there — then given a little money and a lot of advice and sent back home.	Их приютили, накормили, расспросили добрые люди и, дав им немножко денег и много советов, отправили восвояси.
''Hooray for the good people of Genoa,'' said Mary O'Hare.	- Да здравствуют добрые жители Генуи,- сказала Мэри 0'Хэйр.
I slept that night in one of the children's bedrooms.	В эту ночь меня уложили спать в одной из детских.
O'Hare had put a book for me on the bedside table.	0'Хэйр положил мне на ночной столик книжку.
It was Dresden, History, Stage and Gallery, by Mary Endell. It was published in 1908, and its introduction began:	Называлась она "Дрезден. История, театры и галерея", автор Мэри Энделл. Книга вышла в 1908 году, и предисловие начиналось так:
It is hoped that this little book will make itself useful.	Надеемся, что эта небольшая книга принесет пользу.
It attempts to give to an English-reading public a bird's-eye view of how Dresden came to look as it does, architecturally; of how it expanded musically, through the genius of a few men, to its present bloom; and it calls attention to certain permanent landmarks in art that make its Gallery the resort of those seeking lasting impressions.	В ней сделана попытка дать читающей английской публике обзор Дрездена с птичьего полета, объяснить, как город обрел свой архитектурный облик, как он развивался в музыкальном отношении благодаря гению нескольких человек, а также обратить взор читателя на те бессмертные явления в искусстве, которые привлекают в Дрезденской галерее внимание тех, кто ищет неизгладимых впечатлений.
I read some history further on:	Я еще немножко почитал историю города:
Now, in 1760, Dresden underwent siege by the Prussians.	В 1760 году Дрезден был осажден пруссаками.
On the fifteenth of July began the cannonade.	Пятнадцатого июля началась канонада.
The Picture-Gallery took fire.	Картинную галерею охватил огонь.
Many of the paintings had been transported to the Konigstein, but some were seriously injured by splinters of bombshells — notably Francia's "Baptism of Christ".	Многие картины были перенесены в Кенигсштейн, но некоторые сильно пострадали от осколков снарядов, особенно "Крещение Христа" кисти Франсиа.
Furthermore, the stately Kreuzkirche tower, from which the enemy's movements had been watched day and night, stood in flames. It later succumbed.	Вслед за тем величественная башня Крестовой церкви, с которой, день и ночь следили за передвижением противника, была охвачена пламенем.
In sturdy contrast with the pitiful fate of the Kreuzkirche, stood the Frauenkirche, from the curves of whose stone dome the Prussian bombs -rebounded like rain.	В противовес печальной судьбе Крестовой церкви церковь Пресвятой девы осталась нетронутой, и от каменного ее купола прусские снаряды отлетали, как дождевые капли.
Friederich was obliged finally to give up the siege, because he learned of the fall of Glatz, the critical point of his new conquests.	Наконец Фридриху пришлось снять осаду, так как он узнал о падении Глаца - средоточия его недавних завоеваний.
''We must be off to Silesia, so that we do not lose everything.''	"Нам должно отступить в Силезию, дабы не потерять все",- сказал он.
The devastation of Dresden was boundless.	Разрушения в Дрездене были неисчислимы.
When Goethe as a young student visited the city, he still found sad ruins.	Когда Гёте, юным студентом, посетил город, он еще застал унылые руины:
''Von der Kuppel der Frauenkirche sah ich these leidigen Trümmer zwischen die schone stddtische Ordnung hineingesät; da rühmte mir der Kiister die Kunst des Baumeisters, welcher Kirche und Kuppel auf einen so unerüinschten Fall schon eingeyichtet und bombenfest erbaut hatte. Der gute Sakristan deutete mir alsdann auf Ruinen nach allen Seiten und sagte bedenklich lakonisch: Das hat her Feind Gethan!''	"С купола церкви Пресвятой девы я увидал сии горькие останки, рассеянные среди превосходной планировки города; и тут церковный служка стал похваляться передо мной искусством зодчего, который в предвидении столь нежеланных случайностей укрепил церковь и купол ее против снарядного огня. Добрый служитель указал мне затем на руины, видневшиеся повсюду, и сказал раздумчиво и кратко: "Дело рук врага".
The two little girls and I crossed the Delaware River where George Washington had crossed it, the next morning.	На следующее утро мы с девчурками пересекли реку Делавар, там, где ее пересекал Джордж Вашингтон.
We went to the New York World's Fair, saw what the past had been like, according to the Ford Motor Car Company and Walt Disney, saw what the future would be like, according to General Motors.	Мы поехали на Международную: выставку в Нью-Йорк, поглядели на прошлое с точки зрения автомобильной компании Форда и Уолта Диснея и на будущее - с точки зрения компании "Дженерал моторс"...
And I asked myself about the present: how wide it was, how deep it was, how much was mine to keep.	А я спросил себя о настоящем: какой оно ширины, какой глубины, сколько мне из него достанется?
I taught creative writing in the famous Writers Workshop at the University of Iowa for a couple of years after that.	В течение двух следующих лет я вел творческий семинар в знаменитом кабинете писателя при университете штата Айова.
I got into some perfectly beautiful trouble, got out of it again. I taught in the afternoons. In the mornings I wrote.	Я попал в невероятнейший переплет, потом выбрался из него: Преподавал я во вторую половину дня. По утрам я писал.
I was not to be disturbed. I was working on my famous book about Dresden.	Мешать мне не разрешалось. Я работал над моей знаменитой книгой о Дрездене.
And somewhere in there a nice man named Seymour Lawrence gave me a three-book contract, and I said, ''O.K., the first of the three will be my famous book about Dresden.''	А где-то там милейший человек по имени Симор Лоуренс заключил со мной договор на три книги, и я ему сказал: - Ладно, первой из трех будет моя знаменитая книга про Дрезден...
The friends of Seymour Lawrence call him ''Sam''. And I say to Sam now:	Друзья Симора Лоуренса зовут его "Сэм"', и теперь я говорю Сэму:
''Sam — here's the book.''	- Сэм, вот она, эта книга.
It is so short and jumbled and jangled, Sam, because there is nothing intelligent to say about a massacre. Everybody is supposed to be dead, to never say anything or want anything ever again. Everything is supposed to be very quiet after a massacre, and it always is, except for the birds.	Книга такая короткая, такая путаная, Сэм, потому что ничего вразумительного про бойню написать нельзя. Всем положено умереть, навеки замолчать, и уже никогда ничего не хотеть. После бойни должна наступить полнейшая тишина, да и вправду все затихает, кроме птиц.
And what do the birds say? All there is to say about a massacre, things like ''Poo-tee-weet?''	А что скажут птицы? Одно они только и могут сказать о бойне - "пьюти-фьют".
I have told my sons that they are not under any circumstances to take part in massacres, and that the news of massacres of enemies is not to fill them with satisfaction or glee.	Я сказал своим сыновьям, чтобы, они ни в коем случае не принимали участия в бойнях и чтобы, услышав об избиении врагов, они не испытывали бы ни радости, ни удовлетворения.
I have also told them not to work for companies which make massacre machinery, and to express contempt for people who think we need machinery like that.	И еще я им сказал, чтобы они не работали на те компании, которые производят механизмы для массовых убийств, и с презрением относились бы к людям, считающим, что такие механизмы нам необходимы.
As I've said I recently went back to Dresden with my friend O'Hare.	Как я уже сказал, я недавно ездил в Дрезден со своим другом 0'Хэйром.
We had a million laughs in Hamburg and West Berlin and East Berlin and Vienna and Salzburg and Helsinki, and in Leningrad, too.	Мы ужасно много смеялись и в Гамбурге, и в Берлине, и в Вене, и в Зальцбурге, и в Хельсинки, и в Ленинграде тоже.
It was very good for me, because I saw a lot of authentic backgrounds for made-up stories which I will write later on. One of them will be Russian Baroque and another will be No Kissing and another will be Dollar Bar and another will be If the Accident Will, and so on.	Мне это очень пошло на пользу, потому что я увидал настоящую обстановку для тех выдуманных истории, которые я когда-нибудь напишу: Одна будет называться "Русское барокко", другая "Целоваться воспрещается" и еще одна "Долларовый бар", а еще одна "Если захочет случай"- и так далее.
And so on.	Да, и так далее.
There was a Lufthansa plane that was supposed to fly from Philadelphia to Boston to Frankfurt.	Самолет "Люфтганзы" должен был вылететь из Филадельфии, через Бостон, во Франкфурт.
O'Hare was supposed to get on in Philadelphia and I was supposed to get on in Boston, and off we'd go.	0'Хэйр должен был сесть в Филадельфии, а я в Бостоне, и - в путь!
But Boston was socked in, so the plane flew straight to Frankfurt from Philadelphia.	Но Бостон был залит дождем, и самолет прямо из Филадельфии улетел во Франкфурт.
And I became a non-person in the Boston Fog, and Lufthansa put me in a limousine with some other non-persons and sent us to a motel for a non-night.	И я стал непассажиром в бостонском тумане, и "Люфтганза" посадила меня в автобус с другими непассажирами и отправила нас в отель на непочевку.
The time would not pass. Somebody was playing with the clocks, and not only with the electric clocks, but the wind-up kind, too.	Время остановилось. Кто-то шалил с часами, и не только с электрическими часами, но и с будильниками.
The second hand on my watch would twitch once, and a year would pass, and then it would twitch again.	Минутная стрелка на моих часах прыгала - и проходил год, и потом она прыгала снова.
There was nothing I could do about it. As an Earthling, I had to believe whatever clocks said — and calendars.	Я ничего не мог поделать. Как землянин, я должен был верить часам - и календарям тоже.
I had two books with me, which I'd meant to read on the plane. One was Words for the Wind, by Theodore Roethke, and this is what I found in there:	У меня были с собой две книжки, я их собирался читать в самолете. Одна была сборник стихов Теодора Ретке "Слова на ветер", и вот что я там нашел:
I wake to sleep, and take my waking slow. I feel my fate in what I cannot fear. I learn by going where I have to go.	Проснусь - к медлю отойти от сна. Ищу судьбу везде, где страха нет. Учусь идти, куда мои путь ведет.
My other book was Erika Ostrovsky's Céline and His Vision.	Вторая моя книжка была написана Эрнкой Островской и называлась "Селин и его видение мира".
Céline was a brave French soldier in the First World War — until his skull was cracked.	Селин был храбрым солдатом французской армии в первой мировой войне, пока ему не раскроили череп.
After that he couldn't sleep, and there were noises in his head.	После этого он страдал бессонницей, шумом в голове.
He became a doctor, and he treated poor people in the daytime, and he wrote grotesque novels all night.	Он стал врачом и в дневное время лечил бедняков, а всю ночь писал странные романы.
No art is possible without a dance with death, he wrote.	Искусство невозможно без пляски со смертью, писал он.
The truth is death, he wrote. I've fought nicely against it as long as I could . . . danced with it, festooned it, waltzed it around . . . decorated it with streamers, titillated it . . .	Истина - в смерти,- писал он.- Я старательно боролся со смертью, пока мог... я с ней плясал, осыпал ее цветами, кружил в вальсе... украшал лентами... щекотал ее...
Time obsessed him.	Его преследовала мысль о времени.
Miss Ostrovsky reminded me of the amazing scene in Death on the Installment Plan where Céline wants to stop the bustling of a street crowd.	Мисс Островская напомнила мне потрясающую сцену из романа "Смерть в кредит", где Селин пытается остановить суету уличной толпы.
He screams on paper, Make them stop . . . don't let them move anymore at all . . . There, make them freeze . . . once and for all! . . . So that they won't disappear anymore!	С его страниц несется визг: "Остановите их.. не давайте им двигаться... Скорей, заморозьте их... навеки... Пусть так и стоят..."
I looked through the Gideon Bible in my motel room for tales of great destruction.	Я поискал в Библии, на столике в мотеле, описание какого-нибудь огромного разрушения.
The sun was risen upon the Earth when Lot entered into Zo-ar, I read.	Солнце взошло над землею, и Лот пришел в Сигор.
Then the Lord rained upon Sodom and upon Gomorrah brimstone and fire from the Lord out of Heaven; and He overthrew those cities, and all the plain, and all the inhabitants of the cities, and that which grew upon the ground.	И пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба. И ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли.
So it goes.	Такие дела
Those were vile people in both those cities, as is well known. The world was better off without them.	В обоих городах, как известно, было много скверных людей. Без них мир стал лучше
And Lot's wife, of course, was told not to look back where all those people and their homes had been.	И конечно, жене Лота не велено было оглядываться туда, где были все эти люди и их жилища
But she did look back, and I love her for that, because it was so human.	Но она оглянулась, за что я ее и люблю, потому что это было так по-человечески.
She was turned to a pillar of salt. So it goes.	И она превратилась в соляной столб. Такие дела.
People aren't supposed to look back. I'm certainly not going to do it anymore.	Нельзя людям оглядываться. Больше я этого делать, конечно, не стану.
I've finished my war book now. The next one I write is going to be fun.	Теперь я кончил свою военную книгу. Следующая книга будет очень смешная.
This one is a failure, and had to be, since it was written by a pillar of salt. It begins like this:	А эта книга не удалась, потому что ее написал соляной столб. Начинается она так:
Listen:	"Послушайте:
Billy Pilgrim has come unstuck in time.	Билли Пилигрим отключился от времени".
It ends like this:	А кончается так:
Poo-tee-weet?	"Пьюти-фьют?"
TWO	II
Listen:	Послушайте:
Billy Pilgrim has come unstuck in time.	Билли Пилигрим отключился от времени.
Billy has gone to sleep a senile widower and awakened on his wedding day.	Билли лег спать пожилым вдовцом, а проснулся в день свадьбы.
He has walked through a door in 1955 and come out another one in 1941.	Он вошел в дверь в 1955 году, а вышел из другой двери в 1941-м.
He has gone back through that door to find himself in 1963.	Потом вернулся через ту же дверь и очутился в 1963 году.
He has seen his birth and death many times, he says, and pays random visits to all the events in between.	Он говорит, что много раз видел и свое рождение, и свою смерть и то и дело попадал в разные другие события своей жизни между рождением и смертью.
He says.	Так говорил Билли.
Billy is spastic in time, has no control over where he is going next, and the trips aren't necessarily fun.	Его перебрасывает во времени рывками, и он не властен, над тем, куда сейчас попадет, да и не всегда это приятно.
He is in a constant state of stage fright, he says, because he never knows what part of his life he is going to have to act in next.	Он постоянно нервничает, как актер перед выступлением, потому что не знает, какую часть своей жизни ему сейчас придется сыграть.
Billy was born in 1922 in Ilium, New York, the only child of a barber there.	Билли родился в 1922 году в Илиуме, штат Нью-Йорк, в семье парикмахера.
He was a funny-looking child who became a funny-looking youth — tall and weak, and shaped like a bottle of Coca-Cola.	Он был странноватым мальчиком и стал странноватым юнцом - высоким и слабым, похожим на бутылку из-под кока-колы.
He graduated from Ilium High School in the upper third of his class, and attended night sessions at the Ilium School of Optometry for one semester before being drafted for military service in the Second World War.	Он окончил илиумскую гимназию в первой десятке своего класса и проучился один семестр на вечерних, курсах оптометристов, в том же Илиуме, перед тем как его призвали на военную службу: шла вторая мировая война.
His father died in a hunting accident during the war. So it goes.	Во время этой войны отец его погиб на охоте. Такие дела.
Billy saw service with the infantry in Europe, and was taken prisoner by the Germans.	Билли воевал в пехоте в Европе - и попал в плен к немцам.
After his honorable discharge from the Army in 1945, Billy again enrolled in the Ilium School of Optometry.	После демобилизации в 1945 году Билли снова поступил на оптометрические курсы.
During his senior year there, he became engaged to the daughter of the founder and owner of the school, and then suffered a mild nervous collapse.	В последнем семестре он обручился с дочкой основателя и владельца курсов, а потом заболел легким нервным расстройством.
He was treated in a veterans' hospital near Lake Placid, and was given shock treatments and released.	Его поместили в военный госпиталь близ Лейк-Плэсида, лечили электрошоком и вскоре выписали.
He married his fiancée, finished his education, and was set up in business in Ilium by his father-in-law.	Он женился на своей нареченной, окончил курсы, и тесть устроил его у себя в деле.
Ilium is a particularly good city for optometrists because the General Forge and Foundry Company is there.	Илиум - особенно выгодное место для оптиков, потому что там расположена Всеобщая, сталелитейная компания.
Every employee is required to own a pair of safety glasses, and to wear them in areas where manufacturing is going on.	Каждый служащий компании обязан иметь пару защитных очков и надевать их на производстве.
GF&F has sixty-eight thousand employees in Ilium. That calls for a lot of lenses and a lot of frames.	В Илиуме на компанию служило шестьдесят восемь тысяч человек. Значит, нужно было изготовить массу линз и массу оправ.
Frames are where the money is.	Оправы - самое денежное дело.
Bill became rich.	Билли разбогател.
He had two children, Barbara and Robert.	У него было двое детей - Барбара и Роберт.
In time, his daughter Barbara married another optometrist, and Billy set him up in business.	Со временем Барбара вышла замуж, тоже за оптика, и Билли принял его в дело.
Billy's son Robert had a lot of trouble in high school, but then he joined the famous Green Berets.	Сын Билли, Роберт, плохо учился, но потом он поступил в знаменитую воинскую часть "зеленые береты".
He straightened out, became a fine young man, and he fought in Vietnam.	Он выправился, стал красивым юношей и сражался во Вьетнаме.
Early in 1968, a group of optometrists, with Billy among them, chartered an airplane to fly them from Ilium to an international convention of optometrists in Montreal.	В начале 1968 года группа оптометристов, где был и Билли, наняла специальный самолет - они летели из Илиума на международный оптометрическпй съезд в Монреале.
The plane crashed on top of Sugarbush Mountain, in Vermont. Everybody was killed but Billy. So it goes.	Самолет разбился над горами Шугарбуш в Вермонте. Все погибли, кроме Билли. Такие дела.
While Billy was recuperating in a hospital in Vermont, his wife died accidentally of carbon-monoxide poisoning. So it goes.	Пока Билли приходил в себя в одной из вермонтских больниц, его жена скончалась от случайного. отравления окисью углерода. Такие дела.
When Billy finally got home to Ilium after the airplane crash, he was quiet for a while.	После катастрофы Билли вернулся в Илиум и вначале был очень спокоен.
He had a terrible scar across the top of his skull.	Через всю макушку у него шел чудовищный шрам.
He didn't resume practice.	Практикой он больше не занимался.
He had a housekeeper.	За ним ухаживала экономка.
His daughter came over almost every day.	Дочка приезжала к нему почти каждый день.
And then, without any warning, Billy went to New York City, and got on an all-night radio program devoted to talk.	И вдруг без всякого предупреждения Билли, поехал, в Нью-Йорк и выступил по вечерней программе, обычно передававшей всякие беседы.
He told about having come unstuck in time.	Он рассказал, как он заплутался во времени.
He said, too, that he had been kidnapped by a flying saucer in 1967.	Он также сказал, что в 1967 году его похитило летающее блюдце.
The saucer was from the planet Tralfamadore, he said. He was taken to Tralfamadore, where he was displayed naked in a zoo, he said.	Блюдце это, сказал он, прилетело с планеты Тральфамадор. И его отвезли на Тральфамадор и там показывали в голом виде посетителям зоопарка.
He was mated there with a former Earthling movie star named Montana Wildhack.	Там его спарили с бывшей кинозвездой, тоже с Земли, по имени Монтана Уайлдбек...
Some night owls in Ilium heard Billy on the radio, and one of them called Billy's daughter Barbara. Barbara was upset.	Какие-то бессонные граждане в Илнуме услышали Билли по радио, и один из них позвонил его дочери Барбаре. Барбара расстроилась.
She and her husband went down to New York and brought Billy home.	Они с мужем поехали в Нью-Йорк и привезли Билли домой.
Billy insisted mildly that everything he had said on the radio was true.	Билли мягко, но упорно настаивал, что говорил по радио чистую правду.
He said he had been kidnapped by the Tralfamadorians on the night of his daughter's wedding.	Он сказал, что его похитили тральфамадорцы в день дочкиной свадьбы.
He hadn't been missed, he said, because the Tralfamadorians had taken him through a time warp, so that he could be on Tralfamadore for years, and still be away from Earth for only a microsecond.	Никто его не хватился, объяснил он, потому что. тральфамадорцы провели его по такому витку времени, что он мог годами пребывать на Тральфамадоре, а иа Земле отсутствовать одну микросекунду.
Another month went by without incident, and then Billy wrote a letter to the Ilium News Leader, which the paper published. It described the creatures from Tralfamadore.	Прошел еще месяц, без всяких инцидентов, а потом Билли написал письмо в "Новости Илиума", и газета опубликовала это письмо. В нем описывались существа с Тральфамадора.
The letter said that they were two feet high, and green, and shaped like plumber's friends.	В письме говорилось, что они двух футов ростом, зеленые и напоминают по форме "прокачку"- ту штуку, которой водопроводчики прокачивают трубы.
Their suction cups were on the ground, and their shafts, which were extremely flexible, usually pointed to the sky.	Присосок у них касается почвы, а чрезвычайно гибкие, стержни обычно смотрят вверх.
At the top of each shaft was a little hand with a green eye in its palm.	Каждый стержень кончается маленькой рукой с зеленым глазом на ладони.
The creatures were friendly, and they could see in four dimensions.	Существа настроены вполне дружелюбно и умеют видеть все в четырех измерениях.
They pitied Earthlings for being able to see only three.	Они жалеют землян, оттого что те могут видеть только в трех измерениях.
They had many wonderful things to teach Earthlings, especially about time.	Они могут рассказать землянам чудеснейшие вещи, особенно про время.
Billy promised to tell what some of those wonderful things were in his next letter.	Билли обещал рассказать в своем следующем письме о многих чудеснейших вещах, которым его научили тральфамадорцы.
Billy was working on his second letter when the first letter was published. The second letter started out like this:	Когда появилось первое письмо, Билли уже работал над вторым. Второе письмо начиналось так:
''The most important thing I learned on Tralfamadore was that when a person dies he only appears to die.	"Самое важное, что я узнал на Тральфамадоре,- это то, что, когда человек умирает, нам это только кажется.
He is still very much alive in the past, so it is very silly for people to cry at his funeral.	Он все еще жив в прошлом, так что очень глупо плакать на его похоронах.
All moments, past, present and future, always have existed, always will exist.	Все моменты прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и всегда будут существовать.
The Tralfamadorians can look at all the different moments just that way we can look at a stretch of the Rocky Mountains, for instance.	Тральфамадорцы умеют видеть разные моменты совершенно так же, как мы можем видеть всю цепь Скалистых гор.
They can see how permanent all the moments are, and they can look at any moment that interests them.	Они видят, насколько все эти моменты постоянны, и могут рассматривать тот момент, который их сейчас интересует.
It is just an illusion we have here on Earth that one moment follows another one, like beads on a string, and that once a moment is gone it is gone forever.	Только у нас, на Земле, существует иллюзия, что моменты идут один за другим, как бусы на нитке, и что если мгновение прошло, оно прошло бесповоротно.
''When a Tralfamadorian sees a corpse, all he thinks is that the dead person is in a bad condition in that particular moment, but that the same person is just fine in plenty of other moments.	Когда тральфамадорец видит мертвое тело, он думает, что этот человек в данный момент просто о плохом виде, но он же вполне благополучен во многие другие моменты.
Now, when I myself hear that somebody is dead, I simply shrug and say what the Tralfamadorians say about dead people, which is 'So it goes.'"	Теперь, когда я слышу, что кто-то умер, я только пожимаю плечами и говорю, как сами тральфамадорцы говорят о покойниках: "Такие дела".
And so on.	И так далее.
Billy was working on this letter in the basement rumpus room of his empty house.	Билли сочинял письмо в подвальном помещении своего пустого дома, где был свален всякий хлам.
It was his housekeeper's day off.	У экономки был выходной день.
There was an old typewriter in the rumpus room. It was a beast. It weighed as much as a storage battery.	В подвале стояла старая пишущая машинка... Рухлядь, а не машинка. Она весила больше, чем котел отопления.
Billy couldn't carry it very far very easily, which was why he was writing in the rumpus room instead of somewhere else.	Билли не мог ее перенести в другое место, оттого и писал в захламленном подвале, а не у себя в комнате.
The oil burner had quit.	Котел отопления испортился.
A mouse had eaten through the insulation of a wire leading to the thermostat.	Мышь прогрызла изоляцию на проводе термостата.
The temperature in the house was down to fifty degrees, but Billy hadn't noticed.	Температура в доме упала до пятидесяти по Фаренгейту, но Билли ничего не замечал.
He wasn't warmly dressed, either. He was barefoot, and still in his pajamas and a bathrobe, though it was late afternoon. His bare feet were blue and ivory.	И одет он был не слишком тепло. Он сидел босой, все еще в пижаме и халате, хотя дело шло к вечеру. Его босые ноги были цвета слоновой кости с просинью.
The cockles of Billy's heart, at any rate, were glowing coals.	Но сердце у Билли горело радостью.
What made them so hot was Billy's belief that he was going to comfort so many people with the truth about time.	Оно горело оттого, что Билли верил и надеялся принести многим людям утешение, открыв им правду о времени.
His door chimes upstairs had been ringing and ringing. It was his daughter Barbara up there wanting in.	У входной двери без конца заливался звонок. Пришла его дочь Барбара.
Now she let herself in with a key, crossed the floor over his head calling, ''Father? Daddy, where are you?'' And so on.	Наконец она отперла дверь своим ключом и прошла у него над головой, крича: "Папа, папочка, где ты?"- и так далее.
Billy didn't answer her, so she was nearly hysterical, expecting to find his corpse.	Билли не откликался, и она впала в совершенную истерику, решив, что сейчас найдет его труп.
And then she looked into the very last place there was to look — which was the rumpus room.	И наконец заглянула в самое неожиданное место - в подвальную кладовку.
''Why didn't you answer me when I called?'' Barbara wanted to know, standing there in the door of the rumpus room.	- Почему ты не отвечал, когда я звала?- спросила Барбара, стоя в дверях подвала.
She had the afternoon paper with her, the one in which Billy described his friends from Tralfamadore.	В руке она сжимала номер газеты, где Билли описывал своих знакомцев с Тральфамадора.
''I didn't hear you,'' said Billy.	- А я тебя не слышал,- сказал Билли.
The orchestration of the moment was this: Barbara was only twenty-one years old, but she thought her father was senile, even though he was only forty-six — senile because of damage to his brain in the airplane crash.	Партии в этом оркестре на данный момент были распределены так: Барбаре было всего двадцать один год, но она считала своего отца престарелым, хотя ему-то было всего сорок шесть,- престарелым, потому что ему повредило мозги во время самолетной катастрофы.
She also thought that she was head of the family, since she had had to manage her mother's funeral, since she had to get a housekeeper for Billy, and all that.	И еще она считала себя главой семьи, потому что ей пришлось хлопотать на похоронах матери, а потом нанимать экономку для Билли, и все такое.
Also, Barbara and her husband were having to look after Billy's business interests, which were considerable, since Billy didn't seem to give a damn for business any more.	А кроме того, Барбаре с мужем приходилось распоряжаться денежными делами Билли, и притом довольно значительными суммами, так как Билли с некоторых пор совершенно наплевательски относился к деньгам.
All this responsibility at such an early age made her a bitchy flibbertigibbet.	И из-за всей этой ответственности в таком юном возрасте она стала довольно противной особой.
And Billy, meanwhile, was trying to hang onto his dignity, to persuade Barbara and everybody else that he was far from senile, that, on the contrary, he was devoting himself to a calling much higher than mere business.	А между тем Билли старался сохранить свое достоинство, доказать Барбаре и всем остальным, что он вовсе не постарел и, напротив, посвятил себя гораздо более важному делу, чем прежняя его работа.
He was doing nothing less now, he thought, then prescribing corrective lenses for Earthling souls.	Он считал, что сейчас он прописывает душам землян корректирующие очки - ни более ни менее.
So many of those souls were lost and wretched, Billy believed, because they could not see as well as his little green friends on Tralfamadore.	Билли считал, что на Земле столько несчастных заблудших душ, потому что земляне не могут видеть все так же ясно, как его маленькие друзья тральфамадорцы.
''Don't lie to me, Father,'' said Barbara. ''I know perfectly well you heard me when I called.''	- Не лги мне, отец,- сказала Барбара.- Я отлично знаю, что ты слышал, как я тебя звала.
This was a fairly pretty girl, except that she had legs like an Edwardian grand piano.	Она была довольно хорошенькая, только ноги у нее были как ножки у старинного рояля.
Now she raised hell with him about the letter in the paper.	Она стала ругательски ругать Билли за письмо в газету.
She said he was making a laughing stock of himself and everybody associated with him.	Она сказала, что он выставляет на посмешище себя и всех, кто с ним связан.
''Father, Father, Father,'' said Barbara, ''what are we going to do with you? Are you going to force us to put you where your mother is?'' Billy's mother was still alive. She was in bed in an old people's home called Pine Knoll on the edge of Ilium.	- Ах, отец, отец, отец,- сказала Барбара,- ну что нам с тобой делать? Хочешь заставить нас отправить тебя туда, где твоя мама? Дело в том, что мать Билли еще была жива. Она лежала без движения в пансионе для престарелых, в так называемом Сосновом бору, на окраине Илиума.
''What is it about my letter that makes you so mad?'' Billy wanted to know.	- Да что тебя так рассердило в моем письме?- спросил Билли.
''It's all just crazy. None of it's true!''	- Но это сплошной бред! Там все неправда.
''It's all true.'' Billy's anger was not going to rise with hers. He never got mad at anything. He was wonderful that way.	-Нет, все правда.- Билли не сердился, как сердилась она. Он никогда ни на кого не сердился. Удивительный у него был характер.
''There is no such planet as Tralfamadore.''	- Нет такой планеты - Тральфамадор!
''It can't be detected from Earth, if that's what you mean,'' said Billy. ''Earth can't be detected from Tralfamadore, as far as that goes. They're both very small. They're very far apart.''	- То есть ты хочешь сказать, что ее не видно с Земли,- сказал Билли.- А с Тральфамадора Земли не видать, понимаешь? Обе планеты очень малы. И расстояние между ними огромное.
''Where did you get a crazy name like ''Tralfamadore?''	- Откуда ты взял такое дурацкие название - Тральфамадор?
''That's what the creatures who live there call it.''	- Так ее называют существа, живущие там.
''Oh God,'' said Barbara, and she turned her back on him. She celebrated frustration by clapping her hands. ''May I ask you a simple question?''	- О господи!- сказала Барбара и повернулась к нему спиной. В справедливой досаде она похлопывала ладонью.- Разреши задать тебе простой вопрос.
''Of course.''	- Конечно, пожалуйста.
''Why is it you never mentioned any of this before the airplane crash?''	- Почему ты никогда обо всем этом не говорил до катастрофы с самолетом?
''I didn't think the time was ripe.''	- Считал, что время еще не приспело.
And so on. Billy says that he first came unstuck in time in 1944, long before his trip to Tralfamadore.	Ну и так далее. Билли говорил, что впервые заплутался во времени в 1944 году, задолго до полета на Тральфамадор.
The Tralfamadorians didn't have anything to do with his coming unstuck. They were simply able to give him insights into what was really going on.	Тральфамадорцы тут были ни при чем. Они просто помогли ему понять то, что происходило на самом деле.
Billy first came unstuck while the World War Two was in progress.	Билли заблудился во времени, когда еще шла вторая мировая война.
Billy was a chaplain's assistant in the war.	На войне Билли служил помощником капеллана.
A chaplain's assistant is customarily a figure of fun in the American Army. Billy was no exception.	Обычно в американской армии помощник капеллана - фигура комическая. Не был исключением и Билли.
He was powerless to harm the enemy or to help his friends. In fact, he had no friends.	Он никак не мог ни повредить врагам, ни помочь друзьям. Фактически друзей у него не было.
He was a valet to a preacher, expected no promotions or medals, bore no arms, and had a meek faith in a loving Jesus which most soldiers found putrid.	Он был служкой при священнике