Antuan de Saint-Exupery.	Антуан де Сент-Экзюпери.
Vol de nuit.	Ночной полет
A Monsieur Didier Daurat	Посвящается Дидье Дора
I	I
Les collines, sous l'avion, creusaient déjà leur sillage d'ombre dans l'or du soir.	Холмы под крылом самолета уже врезали свои черные тени в золото наступавшего вечера.
Les plaines devenaient lumineuses mais d'une inusable lumière: dans ce pays elles n'en finissent pas de rendre leur or, de même qu'après l'hiver elles n'en finissent pas de rendre leur neige.	Равнины начинали гореть ровным, неиссякаемым светом; в этой стране они расточают свое золото с той же щедростью, с какой еще долгое время после ухода зимы льют снежную белизну.
Et le pilote Fabien, qui ramenait de l'extrême Sud, vers Buenos Aires, le courrier de Patagonie, reconnaissait l'approche du soir aux mêmes signes que les eaux d'un port: à ce calme, à ces rides légères qu'à peine dessinaient de tranquilles nuages.	И пилот Фабьен, который с крайнего юга, из Патагонии, вел почтовый самолет на Буэнос-Айрес, узнавал о приближении вечера по тем же приметам, по каким узнают об этом воды в гавани: по спокойствию, по легким складкам, что едва вырисовываются на тихих облаках.
Il entrait dans une rade immense et bienheureuse.	Фабьен словно выходил на бескрайний, безмятежный рейд.
Il eut pu croire aussi, dans ce calme, faire une lente promenade, presque comme un berger.	Порой в этой тишине ему начинало казаться, что он совершает неторопливую прогулку, что он -- пастух.
Les bergers de Patagonie vont, sans se presser, d'un troupeau à l'autre: il allait d'une ville à l'autre, il était le berger des petites villes.	Пастухи Патагонии бредут не спеша от стада к стаду; Фабьен шел от города к городу -- он пас эти маленькие городишки.
Toutes les deux heures il en rencontrait qui venaient boire au bord des fleuves ou qui broutaient leur plaine.	Он встречал их каждые два часа; города приходили на водопой к берегам рек или щипали траву на равнинах.
Quelquefois, après cent kilomètres de steppes plus inhabitées que la mer, il croisait une ferme perdue, et qui semblait emporter en arrière, dans une houle de prairies, sa charge de vies humaines; alors il saluait des ailes ce navire.	Иногда, после сотен километров степей, более безлюдных, чем море, он пролетал над уединенной фермой; казалось, она плывет ему навстречу по волнам прерии и несет на себе груз человеческих жизней. И, покачивая крыльями, Фабьен приветствовал этот корабль.
"San Julian est en vue; nous atterrirons dans dix minutes."	"Показался Сан-Хулиан; через десять минут пойдем на посадку."
Le radio navigant passait la nouvelle à tous les postes de la ligne.	Бортрадист передал это сообщение по всей линии.
Sur deux mille cinq cents kilomètres, du détroit de Magellan à Buenos Aires, des escales semblables s'échelonnaient; mais celle-ci s'ouvrait sur les frontières de la nuit comme, en Afrique, sur le mystère, la dernière bourgade soumise.	На две с половиной тысячи километров, от Магелланова пролива до Буэнос-Айреса, растянулись цепью посадочные площадки; все они похожи друг на друга, но за этим аэродромом начиналась ночь; так в Африке, за последним покорным селением, проходит граница неведомого.
Le radio passa un papier au pilote:	Радист передал пилоту записку:
"Il y a tant d'orages que les décharges remplissent mes écouteurs. Coucherez-vous à San Julian?"	"Вокруг бушуют грозы, у меня в наушниках сплошные разряды. Может, заночуем в Сан-Хулиане?"
Fabien sourit: le ciel était calme comme un aquarium et toutes les escales, devant eux, leur signalaient: "Ciel pur, vent nul."	Фабьен улыбнулся; небо спокойно, как вода в аквариуме, и все аэропорты впереди по пути следования сообщают: "Небо чистое, полное безветрие".
Il répondit:	Он ответил:
"Continuerons."	-- Полетим дальше.
Mais le radio pensait que des orages s'étaient installés quelque part, comme des vers s'installent dans un fruit; la nuit serait belle et pourtant gâtée: il lui répugnait d'entrer dans cette ombre prête à pourrir.	А радист думал о том, что где-то, как черви внутри плода, притаились грозы; ночь казалась прекрасной, но кое-где начинала подгнивать, и ему было противно погружаться в этот мрак, скрывающий в себе гниль и разложение.
En descendant moteur au ralenti sur San Julian, Fabien se sentit las.	Сбавляя над Сан-Хулианом газ, Фабьен ощутил усталость.
Tout ce qui fait douce la vie des hommes grandissait vers lui: leurs maisons, leurs petits cafés, les arbres de leur promenade.	Все, что делает жизнь людей приятной: дома, небольшие кафе, аллеи, -- все это росло, надвигаясь на него.
Il était semblable à un conquérant, au soir de ses conquêtes, qui se penche sur les terres de l'empire, et découvre l'humble bonheur des hommes.	Он был подобен завоевателю, который вечером, после победы, вглядывается в земли завоеванного края и обнаруживает скромное счастье людей.
Fabien avait besoin de déposer les armes, de ressentir sa lourdeur et ses courbatures, on est riche aussi de ses misères, et d'être ici un homme simple, qui regarde par la fenêtre une vision désormais immuable.	Фабьену хотелось сбросить с себя доспехи, ощутить тяжесть усталого тела -- ведь и в тяготах есть своя отрада -- и оказаться простым человеком, созерцающим в окно своего дома низменный, застывший пейзаж.
Ce village minuscule, il l'eût accepté: après avoir choisi on se contente du hasard de son existence et on peut l'aimer.	Фабьен остановил бы свой выбор на этом случайном крохотном городке, а выбрав -- полюбил бы его, полюбил бы размеренность его существования.
Il vous borne comme l'amour.	Жизнь в таком городке -- словно любовь -- умеряет порывы.
Fabien eût désiré vivre ici longtemps, prendre sa part ici d'éternité, car les petites villes, où il vivait une heure, et les jardins clos de vieux murs, qu'il traversait, lui semblaient éternels de durer en dehors de lui.	Хорошо бы поселиться здесь надолго, получить здесь свою долю вечности. Фабьену казалось, что городки, где он останавливался на час, и сады, обнесенные старыми стенами, существуют вечно, безразличные к его, Фабьена, жизни.
Et le village montait vers l'équipage et vers lui s'ouvrait.	И городок поднимался навстречу экипажу, принимая его в свои объятия.
Et Fabien pensait aux amitiés, aux filles tendres, à l'intimité des nappes blanches, à tout ce qui, lentement, s'apprivoise pour l'éternité.	И Фабьен думал о дружбе, о ласковых девушках, об уюте и тепле белой скатерти -- обо всем, с чем человек сживается постепенно и навсегда.
Et le village coulait déjà au ras des ailes, étalant le mystère de ses jardins fermés que leurs murs ne protégeaient plus.	Городок бежал уже под самыми крыльями, выставляя напоказ тайны своих садов: ограды не служили им больше защитой.
Mais Fabien, ayant atterri, sut qu'il n'avait rien vu, sinon le mouvement lent de quelques hommes parmi leurs pierres.	Но, приземлившись, Фабьен понял, что ровно ничего не увидел, кроме ленивых движений нескольких человек среди принадлежавших им камней.
Ce village défendait, par sa seule immobilité, le secret de ses passions, ce village refusait sa douceur: il eût fallu renoncer à l'action pour la conquérir.	Городок самой неподвижностью оберегал от постороннего глаза секреты своих привязанностей, он отказывал Фабьену в ласке: для того чтобы завоевать этот городок, надо было отречься от действия.
Quand les dix minutes d'escale furent écoulées, Fabien dut repartir.	Десять минут -- и снова в путь.
Il se retourna vers San Julian: ce n'était plus qu'une poignée de lumières, puis d'étoiles, puis se dissipa la poussière qui, pour la dernière fois, le tenta.	Фабьен обернулся и посмотрел на Сан-Хулиан; теперь это была лишь горстка огней; потом она превратилась в пригоршню звезд и, поманив его еще раз, рассеялась пылью.
"Je ne vois plus les cadrans: j'allume."	"Уже не видно приборов, надо включить свет."
Il toucha les contacts, mais les lampes rouges de la carlingue versèrent vers les aiguilles une lumière encore si diluée dans cette lumière bleue qu'elle ne les colorait pas.	Он прикоснулся к контактам; но свет красных лампочек кабины расплывался в голубоватом сиянии сумерек и не освещал циферблатов.
Il passa les doigts devant une ampoule: ses doigts se teintèrent à peine.	Фабьен поднес руку к лампочке -- пальцы почти не окрасились.
"Trop tôt."	"Слишком рано."
Pourtant la nuit montait, pareille à une fumée sombre, et déjà comblait les vallées.	А ночь поднималась темными клубами дыма и заполняла лощины.
On ne distinguait plus celles-ci des plaines.	Впадины долин уже сливались с равнинными просторами.
Déjà pourtant s'éclairaient les villages, et leurs constellations se répondaient. Et lui aussi, du doigt, faisait cligner ses feux de position, répondait aux villages.	В деревнях загорались огни; их созвездия перекликались во мраке, и Фабьен, мигая бортовыми огнями, отвечал огонькам деревень.
La terre était tendue d'appels lumineux, chaque maison allumant son étoile, face à l'immense nuit, ainsi qu'on tourne un phare vers la mer.	Всю землю обволокла сеть манящих огней; каждый дом, обратясь лицом к бескрайней ночи, зажигал свою звезду; так маяк посылает свой луч во тьму моря.
Tout ce qui couvrait une vie humaine déjà scintillait.	Искры мерцали всюду, где жил человек.
Fabien admirait que l'entrée dans la nuit se fit cette fois, comme une entrée en rade, lente et belle.	Самолет входил сегодня в ворота ночи, как суда входят на рейд, -- легко и плавно. И Фабьен был счастлив.
Il enfouit sa tête dans la carlingue.	Он нагнулся к приборной доске.
Le radium des aiguilles commençait à luire.	Стрелки уже начинали фосфоресцировать.
L'un après l'autre le pilote vérifia des chiffres et fut content. Il se découvrait solidement assis dans ce ciel.	Проверил показания приборов -- и остался доволен. Итак, он сидит в небе прочно.
Il effleura du doigt un longeron d'acier, et sentit dans le métal ruisseler la vie: le métal ne vibrait pas, mais vivait.	Тронув пальцем стальной лонжерон, он ощутил в металле пульсацию жизни; металл не дрожал -- он жил.
Les cinq cents chevaux du moteur faisaient naître dans la matière un courant très doux, qui changeait sa glace en chair de velours.	Пятьсот лошадиных сил, впряженных в мотор, породили в недрах вещества легчайшие токи -- холод металла преобразился в бархатистую плоть.
Une fois de plus, le pilote n'éprouvait, en vol, ni vertige, ni ivresse, mais le travail mystérieux d'une chair vivante.	Пилот снова ощутил теперь в полете не головокружение, не хмельную радость, но лишь таинственную работу живого организма.
Maintenant il s'était recomposé un monde, il y jouait des coudes pour s'y installer bien à l'aise.	Теперь, создав свой собственный мир, он мог устроиться в нем поудобнее.
Il tapota le tableau de distribution électrique, toucha les contacts un à un, remua un peu, s'adossa mieux, et chercha la position la meilleure pour bien sentir les balancements des cinq tonnes de métal qu'une nuit mouvante épaulait.	Фабьен постучал по распределительному щиту, проверил один за другим все контакты, немного поерзал на месте и уселся покрепче, пытаясь отыскать наиболее удобное положение, чтобы чувствовать малейшее колебание пяти тонн металла, которые взвалила себе на плечи зыбкая ночь.
Puis il tâtonna, poussa en place sa lampe de secours, l'abandonna, la retrouva, s'assura qu'elle ne glissait pas, la quitta de nouveau pour tapoter chaque manette, les joindre à coup sûr, instruire ses doigts pour un monde aveugle.	Потом ощупал запасную лампу, поставил ее на место, отпустил и снова взял, убедился, что она не скользит, опять отпустил и опять нашел ее, проверил на ощупь каждую рукоятку, каждый рычаг, убеждаясь, что может схватить их сразу и наверняка, приучая свои пальцы действовать в мире слепоты.
Puis, quand ses doigts le connurent bien, il se permit d'allumer une lampe, d'orner sa carlingue d'instruments précis, et surveilla sur les cadrans seuls son entrée dans la nuit, comme une plongée.	Потом, когда пальцы усвоили это, он разрешил себе включить свет -- и кабина сразу же украсилась точными приборами; теперь он мог следить за погружением самолета в ночь по одним только циферблатам.
Puis, comme rien ne vacillait, ni ne vibrait, ni ne tremblait, et que demeurait fixes son gyroscope, son altimètre et le régime du moteur, il s'étira un peu, appuya sa nuque au cuir du siège, et commença cette profonde méditation du vol, où l'on savoure une espérance inexplicable.	И поскольку ничто не дрожало, не колебалось и не вибрировало, поскольку и гироскоп, и высотомер, и режим мотора -- все оставалось стабильным, он потянулся, прислонился к кожаной спинке кресла и погрузился в полет, в глубокое раздумье, таящее необъяснимую сладость надежды.
Et maintenant, au cœur de la nuit comme un veilleur, il découvre que la nuit montre l'homme: ces appels, ces lumières, cette inquiétude.	И теперь, неся в самом сердце ночи свою сторожевую вахту, он обнаружил, что в ночи раскрывается перед ним человек: его призывы, огни, тревоги.
Cette simple étoile dans l'ombre: l'isolement d'une maison.	Та простая звездочка во мраке -- это дом, и в нем -- одиночество.
L'une s'éteint: c'est une maison qui se ferme sur son amour.	А та, что погасла, -- это дом, приютивший любовь...
Ou sur son ennui.	Или тоску.
C'est une maison qui cesse de faire son signal au reste du monde.	Дом, который не шлет больше сигналов всему остальному миру.
Ils ne savent pas ce qu'ils espèrent ces paysans accoudés à la table devant leur lampe: ils ne savent pas que leur désir porte si loin, dans la grande nuit qui les enferme.	Облокотясь о стол, сидят у лампы крестьяне и лелеют в душе смутные, им самим неведомые надежды; этим людям и невдомек, что помыслы их летят так далеко во мраке сомкнувшейся над ними ночи.
Mais Fabien le découvre quand il vient de mille kilomètres et sent des lames de fond profondes soulever et descendre l'avion qui respire, quand il a traversé dix orages, comme des pays de guerre, et, entre eux, des clairières de lune, et quand il gagne ces lumières, l'une après l'autre, avec le sentiment de vaincre.	Но Фабьен слышит их, когда, пролетев тысячу километров, он чувствует, как волны, взнесенные из бездонных глубин, поднимают и опускают его самолет, в котором пульсирует жизнь; он пробился -- как сквозь десять войн -- сквозь десять гроз, прошел по лужайкам лунного света, что пролегли между грозами, и вот, победитель, достиг наконец этих огней.
Ces hommes croient que leur lampe luit pour l'humble table, mais à quatre-vingts kilomètres d'eux, on est déjà touché par l'appel de cette lumière, comme s'ils la balançaient désespérés, d'une île déserte, devant la mer.	Людям кажется, что лампа освещает только их скромный стол; но свет ее, пролетев восемьсот километров, уже достиг кого-то -- как призыв, как крик отчаяния с пустынного, затерянного в море островка.
II	II
Ainsi les trois avions postaux de la Patagonie, du Chili et du Paraguay revenaient du Sud, de l'Ouest et du Nord vers Buenos Aires.	Итак, три почтовых самолета -- из Патагонии, из Чили и из Парагвая -- возвращались в Буэнос-Айрес с юга, запада и севера.
On y attendait leur chargement pour donner le départ, vers minuit, à l'avion d'Europe.	В Буэнос-Айресе почту должны были погрузить в самолет, который около полуночи отправлялся в Европу.
Trois pilotes, chacun à l'arrière d'un capot lourd comme un chaland, perdus dans la nuit, méditaient leur vol, et, vers la ville immense, descendraient lentement de leur ciel d'orage ou de paix, comme d'étranges paysans descendent de leurs montagnes.	Трое пилотов летели, затерянные в ночи, размышляли о полете и, держа курс на огромный город, медленно спускались со своих грозных или мирных небес, как спускаются с гор крестьяне.
Rivière, responsable du réseau entier, se promenait de long en large sur le terrain d'atterrissage de Buenos Aires.	Ривьер, директор