SLAUGHTERHOUSE-FIVE OR THE CHILDREN’S CRUSADE	БОЙНЯ НОМЕР ПЯТЬ, ИЛИ КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ДЕТЕЙ
A Duty-dance with Death	(Пляска со смертью по долгу службы)
Kurt Vonnegut Jr.	Курт Воннегут,
A FOURTH-GENERATION GERMAN-AMERICAN NOW LIVING IN EASY CIRCUMSTANCES ON CAPE COD [AND SMOKING TOO MUCH], WHO, AS AN AMERICAN INFANTRY SCOUT HORS DE COMBAT, AS A PRISONER OF WAR, WITNESSED THE FIRE-BOMBING OF DRESDEN, GERMANY, "THE FLORENCE OF THE ELBE," A LONG TIME AGO, AND SURVIVED TO TELL THE TALE.	АМЕРИКАНЕЦ НЕМЕЦКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ (ЧЕТВЕРТОЕ ПОКОЛЕНИЕ), КОТОРЫЙ СЕЙЧАС ЖИВЕТ В ПРЕКРАСНЫХ УСЛОВИЯХ НА МЫСЕ КОД (И СЛИШКОМ МНОГО КУРИТ), ОЧЕНЬ ДАВНО ОН БЫЛ АМЕРИКАНСКИМ ПЕХОТИНЦЕМ (НЕСТРОЕВОЙ СЛУЖБЫ) И, ПОПАВ В ПЛЕН, СТАЛ СВИДЕТЕЛЕМ БОМБАРДИРОВКИ НЕМЕЦКОГО ГОРОДА ДРЕЗДЕНА ("ФЛОРЕНЦИИ НА ЭЛЬБЕ") И МОЖЕТ ОБ ЭТОМ РАССКАЗАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ВЫЖИЛ.
THIS IS A NOVEL SOMEWHAT IN THE TELEGRAPHIC SCHIZOPHRENIC MANNER OF TALES OF THE PLANET TRALFAMADORE, WHERE THE FLYING SAUCERS COME FROM.	ЭТОТ РОМАН ОТЧАСТИ НАПИСАН В СЛЕГКА ТЕЛЕГРАФИЧЕСКИ-ШИЗОФРЕНИЧЕСКОМ СТИЛЕ, КАК ПИШУТ НА ПЛАНЕТЕ ТРАЛЬФАМАДОР, ОТКУДА ПОЯВЛЯЮТСЯ ЛЕТАЮЩИЕ БЛЮДЦА.
PEACE.	МИР.
for Mary O'Hare and Gerhard Müller	Посвящается Мэри 0'Хэйр и Герхарду Мюллеру
The cattle are lowing, The Baby awakes, But the little Lord Jesus No crying He makes.	Ревут быки. Теленок мычит. Разбудили Христа-младенца, Но он молчит.
ONE	I
All this happened, more or less.	Почти все это произошло на самом деле.
The war parts, anyway, are pretty much true.	Во всяком случае, про войну тут почти все правда.
One guy I knew really was shot in Dresden for taking a teapot that wasn't his.	Одного моего знакомого и в самом деле расстреляли в Дрездене за то, что он взял чужой чайник.
Another guy I knew really did threaten to have his personal enemies killed by hired gunmen after the war. And so on. I've changed all the names.	Другой знакомый и в самом деле грозился, что перебьет всех своих личных врагов после войны при помощи наемных убийц. И так далее. Имена я все изменил.
I really did go back to Dresden with Guggenheim money (God love it) in 1967.	Я действительно ездил в Дрезден на Гуггенхеймовскую стипендию (благослови их Бог) в 1967 году.
It looked a lot like Dayton, Ohio, more open spaces than Dayton has. There must be tons of human bone meal in the ground.	Город очень напоминал Дайтон, в штате Огайо, только больше площадей и скверов, чем в Дантоне. Наверно, там, в земле, тонны искрошенных в труху человеческих костей.
I went back there with an old war buddy, Bernard V. O'Hare, and we made friends with a taxi driver, who took us to the slaughterhouse where we had been locked up at night as prisoners of war.	Ездил я туда со старым однополчанином, Бернардом В. 0'Хэйром, и мы подружились с таксистом, который возил нас на бойню номер пять, куда нас, военнопленных, запирали на ночь.
His name was Gerhard Müller. He told us that he was a prisoner of the Americans for a while.	Звали таксиста Герхард Мюллер. Он нам рассказал, что побывал в плену у американцев.
We asked him how it was to live under Communism, and he said that it was terrible at first, because everybody had to work so hard, and because there wasn't much shelter or food or clothing.	Мы его спросили, как живется при коммунистах, и он сказал, что сначала было плохо, потому что всем приходилось страшно много работать и не хватало ни еды, ни одежды, ни жилья.
But things were much better now. He had a pleasant little apartment, and his daughter was getting an excellent education.	А теперь стало много лучше. У него уютная квартирка, дочь учится, получает отличное образование.
His mother was incinerated in the Dresden fire-storm. So it goes.	Мать его сгорела во время бомбежки Дрездена. Такие дела.
He sent O'Hare a postcard at Christmastime, and here is what it said:	Он послал 0'Хэйру открытку к рождеству, и в ней было написано так -
"I wish you and your family also as to your friend Merry Christmas and a happy New Year and I hope that we'll meet again in a world of peace and freedom in the taxi cab if the accident will."	"Желаю Вам и Вашей семье, а также Вашему другу веселого Рождества и счастливого Нового года и надеюсь, что мы снова встретимся в мирном и свободном мире, в моем такси, если захочет случай"
I like that very much: "If the accident will."	Мне очень нравится фраза "если захочет случай".
I would hate to tell you what this lousy little book cost me in money and anxiety and time. When I got home from the Second World War twenty-three years ago, I thought it would be easy for me to write about the destruction of Dresden, since all I would have to do would be to report what I had seen. And I thought, too, that it would be a masterpiece or at least make me a lot of money, since the subject was so big.	Ужасно неохота рассказывать вам, чего мне стоила эта треклятая книжонка - сколько денег, времени, волнений. Когда я вернулся домой после второй мировой войны, двадцать три года назад, я думал, что мне будет очень легко написать о разрушении Дрездена, потому что надо было только рассказывать все, что я видел. И еще я думал, что выйдет высокохудожественное произведение или, во всяком случае, оно даст мне много денег, потому что тема такая важная.
But not many words about Dresden came from my mind then — not enough of them to make a book, anyway. And not many words come now, either, when I have become an old fart with his memories and his Pall Malls, with his sons full grown.	Но я никак не мог придумать нужные слова про Дрезден, во всяком случае, на целую книжку их не хватало. Да слова не приходят и теперь, когда я стал старым пердуном, с привычными воспоминаниями, с привычными сигаретами и взрослыми сыновьями.
I think of how useless the Dresden part of my memory has been, and yet how tempting Dresden has been to write about, and I am reminded of the famous limerick:	И я думаю: до чего бесполезны все мои воспоминания о Дрездене и все же до чего соблазнительно было писать о Дрездене. И у меня в голове вертится старая озорная песенка:
There was a young man from Stamboul, Who soliloquized thus to his tool: "You took all my wealth And you ruined my health, And now you won't pee, you old fool"	Какой-то ученый доцент Сердился на свой инструмент: "Мне здоровье сорвал, Капитал промотал, А работать не хочешь, нахал!"
And I'm reminded, too, of the song that goes:	И вспоминаю я еще одну песенку:
My name is Yon Yonson, I work in Wisconsin, I work in a lumbermill there. The people I meet when I walk down the street, They say, "What's your name? And I say, "My name is Yon Yonson, I work in Wisconsin . . ." And so on to infinity.	Зовусь я Ион йонсен, Мой дом - штат Висконсин, В лесу я работают тут. Кого ни встречаю; Я всем отвечаю, Кто спросит: "А как вас зовут?" Зовусь я Ион йонсен, Мой дом - штат Висконсин... И так далее, до бесконечности.
Over the years, people I've met have often asked me what I'm working on, and I've usually replied that the main thing was a book about Dresden.	Все эти годы знакомые меня часто спрашивали, над чем я работаю, и я обычно отвечал, что главная моя работа - книга о Дрездене.
I said that to Harrison Starr, the movie-maker, one time, and he raised his eyebrows and inquired, "Is it an anti-war book?"	Так я ответил и Гаррисону Старру, кинорежиссеру, а он поднял брови и спросил: - Книга антивоенная?
"Yes," I said. "I guess."	- Да,- сказал я,- похоже на то.
"You know what I say to people when I hear they're writing anti-war books?"	- А знаете, что я говорю людям, когда слышу, что они пишут антивоенные книжки?
"No. What do you say, Harrison Starr?"	- Не знаю. Что же вы им говорите, Гаррисон Стар?
"I say, 'Why don't you write an anti-glacier book instead?'"	- Я им говорю: а почему бы вам вместо этого не написать антиледниковую книжку?
What he meant, of course, was that there would always be wars, that they were as easy to stop as glaciers. I believe that too.	Конечно, он хотел сказать, что воины всегда будут и что остановить их так же легко, как остановить ледники. Я тоже так думаю.
And, even if wars didn't keep coming like glaciers, there would still be plain old death.	И если бы войны даже не надвигались на нас, как ледники, все равно осталась бы обыкновенная старушка-смерть.
When I was somewhat younger, working on my famous Dresden book, I asked an old war buddy named Bernard V. O'Hare if I could come to see him.	Когда я был помоложе и работал над своей пресловутой дрезденской книгой, я запросил старого своего однополчанина Бернарда В. 0'Хэйра, можно ли мне приехать к нему.
He was a district attorney in Pennsylvania. I was a writer on Cape Cod.	Он был окружным прокурором в Пенсильвании. Я был писателем на мысе Код.
We had been privates in the war, infantry scouts.	На войне мы были рядовыми разведчиками в пехоте.
We had never expected to make any money after the war, but we were doing quite well.	Никогда мы не надеялись на хорошие заработки после войны, но оба устроились неплохо.
I had the Bell Telephone Company find him for me. They are wonderful that way.	Я поручил Центральной телефонной компании отыскать его. Они здорово это умеют.
I have this disease late at night sometimes, involving alcohol and the telephone.	Иногда по ночам у меня бывают такие припадки, с алкоголем и телефонными звонками.
I get drunk, and I drive my wife away with a breath like mustard gas and roses.	Я напиваюсь, и жена уходит в другую комнату, потому что от меня несет горчичным газом и розами.
And then, speaking gravely and elegantly into the telephone, I ask the telephone operators to connect me with this friend or that one, from whom I have not heard in years.	А я, очень серьезно и элегантно, звоню по телефону и прошу телефонистку соединить меня с кем-нибудь из друзей, кого я давно потерял из виду.
I got O'Hare on the line in this way.	Так я отыскал и 0'Хэйра.
He is short and I am tall. We were Mutt and Jeff in the war. We were captured together in the war.	Он низенький, а я высокий. На войне нас звали Пат и Паташон. Нас вместе взяли в плен.
I told him who I was on the telephone. He had no trouble believing it.	Я сказал ему по телефону, кто я такой. Он сразу поверил.
He was up. He was reading. Everybody else in his house was asleep.	Он не спал. Он читал. Все остальные в доме спали.
"Listen — ," I said, "I'm writing this book about Dresden. I'd like some help remembering stuff. I wonder if I could come down and see you, and we could drink and talk and remember."	- Слушай,- сказал я.- Я пишу книжку про Дрезден. Ты бы помог мне кое-что вспомнить. Нельзя ли мне приехать к тебе, повидаться, мы бы выпили, поговорили, вспомнили прошлое.
He was unenthusiastic. He said he couldn't remember much. He told me, though, to come ahead.	Энтузиазма он не проявил. Сказал, что помнит очень мало. Но все же сказал: приезжай.
"I think the climax of the book will be the execution of poor old Edgar Derby," I said. "The irony is so great. A whole city gets burned down, and thousands and thousands of people are killed. And then this one American foot soldier is arrested in the ruins for taking a teapot. And he's given a regular trial, and then he's shot by a firing squad."	- Знаешь, я думаю, что развязкой в книге должен быть расстрел этого несчастного Эдгара Дарби,- сказал я.- Подумай, какая ирония. Целый город горит, тысячи людей гибнут. А потом этого самого солдата-американца арестовывают среди развалин немцы за то, что он взял чайник. И судят по всей форе и расстреливают.
"Um," said O'Hare.	- Гм-мм,- сказал 0'Хэйр.
"Don't you think that's really where the climax should come?"	- Ты согласен, что это должно стать развязкой?
"I don't know anything about it," he said. "That's your trade, not mine."	- Ничего я в этом не понимаю,- сказал он,- это твоя специальность, а не моя.
As a trafficker in climaxes and thrills and characterization and wonderful dialogue and suspense and confrontations, I had outlined the Dresden story many times.	Как специалист по развязкам, завязкам, характеристикам, изумительным диалогам, напряженнейшим сценам и столкновениям, я много раз набрасывал план книги о Дрездене.
The best outline I ever made, or anyway the prettiest one, was on the back of a roll of wallpaper.	Лучший план, или, во всяком случае, самый красивый план, я набросал на куске обоев.
I used my daughter's crayons, a different color for each main character.	Я взял цветные карандаши у дочки и каждому герою придал свой цвет.
One end of the wallpaper was the beginning of the story, and the other end was the end, and then there was all that middle part, which was the middle.	На одном конце куска обоев было начало, на другом - конец, а в середине была середина книги.
And the blue line met the red line and then the yellow line, and the yellow line stopped because the character represented by the yellow line was dead. And so on.	Красная линия встречалась с синей, а потом - с желтой, и желтая линия обрывалась, потому что герой, изображенный желтой линией, умирал. И так далее.
The destruction of Dresden was represented by a vertical band of orange cross-hatching, and all the lines that were still alive passed through it, came out the other side.	Разрушение Дрездена изображалось вертикальным столбцом оранжевых крестиков, и все линии, оставшиеся в живых, проходили через этот переплет и выходили с другого конца.
The end, where all the lines stopped, was a beetfield on the Elbe, outside of Halle. The rain was coming down. The war in Europe had been over for a couple of weeks.	Конец, где все линии обрывались, был в свекловичном поле на Эльбе, за городом Галле. Лил дождь. Война в Европе окончилась несколько недель назад.
We were formed in ranks, with Russian soldiers guarding us — Englishmen, Americans, Dutchmen, Belgians, Frenchmen, Canadians, South Africans, New Zealanders, Australians, thousands of us about to stop being prisoners of war.	Нас построили в шеренги, и русские солдаты охраняли нас: англичан, американцев, голландцев, бельгийцев, французов, новозеландцев, австралийцев - тысячи бывших военнопленных.
And on the other side of the field were thousands of Russians and Poles and Yugoslavians and so on guarded by American soldiers.	А на другом конце поля стояли тысячи русских, и поляков, и югославов, и так далее, и их охраняли американские солдаты.
An exchange was made there in the rain — one for one.	И там, под дождем, шел обмен - одного на одного.
O'Hare and I climbed into the back of an American truck with a lot of others.	0'Хэйр и я залезли в американский грузовик с другими солдатами.
O'Hare didn't have any souvenirs. Almost everybody else did.	У 0'Хэйра сувениров не было. А почти у всех других были.
I had a ceremonial Luftwaffe saber, still do.	У меня была - и до сих пор есть - парадная сабля немецкого летчика.
The rabid little American I call Paul Lazzaro in this book had about a quart of diamonds and emeralds and rubies and so on. He had taken these from dead people in the cellars of Dresden. So it goes.	Отчаянный америкашка, которого я назвал в этой книжке Поль Лаззаро, вез около кварты алмазов, изумрудов, рубинов и всякого такого. Он их снимал с мертвецов в подвалах Дрездена. Такие дела.
An idiotic Englishman, who had lost all his teeth somewhere had his souvenir in a canvas bag. The bag was resting on my insteps.	Дурак-англичанин, потерявший где-то все зубы, вез свой сувенир в парусиновом мешке. Мешок лежал на моих. ногах.
He would peek into the bag every now and then, and he would roll his eyes and swivel his scrawny neck, trying to catch people looking covetously at his bag. And he would bounce the bag on my insteps.	Англичанин то и дело заглядывал в мешок, и вращал глазами, и крутил шеей, стараясь привлечь жадные взоры окружающих. И все время стукал меня мешком по ногам.
I thought this bouncing was accidental. But I was mistaken.	Я думал, это случайно. Но я ошибался.
He had to show somebody what was in the bag, and he had decided he could trust me.	Ему ужасно хотелось кому-нибудь показать, что у него в мешке, и он решил довериться мне.
He caught my eye, winked, opened the bag.	Он перехватил мой взгляд, подмигнул и открыл мешок.
There was a plaster model of the Eiffel Tower in there. It was painted gold. It had a clock in it.	Там была гипсовая модель Эйфелевой башни. Она вся была вызолочена. В нее были вделаны часы.
"There's a smashin' thing," he said.	- Видал красоту?- сказал он.
And we were flown to a rest camp in France, where we were fed chocolate malted milkshakes and other rich foods until we were all covered with baby fat.	И нас отправили на самолетах в летний лагерь во Франции, где нас поили молочными коктейлями с шоколадом и кормили всякими деликатесами, пока мы не покрылись молодым жирком.
Then we were sent home, and I married a pretty girl who was covered with baby fat, too.	Потом нас отправили домой, и я женился на хорошенькой девушке, тоже покрытой молодым жирком.
And we had babies.	И мы завели ребят.
And they're all grown up now, and I'm an old fart with his memories and his Pall Malls.	А теперь все они выросли, а я стал старым пердуном с привычными воспоминаниями, привычными сигаретами.
My name is Yon Yonson, I work in Wisconsin, I work in a lumbermill there.	Зовусь я Ион Йонсен, мой дом - штат Висконсин. В лесу я работаю тут.
Sometimes I try to call up old girl friends on the telephone late at night, after my wife has gone to bed.	Иногда поздно ночью, когда жена уходит спать, я пытаюсь позвонить по телефону старым своим приятельницам.
"Operator, I wonder if you could give me the number of a Mrs. So-and-So. I think she lives at such-and-such."	- Прошу вас, барышня, не можете ли вы дать мне номер телефона миссис такой-то, кажется, она живет там-то.
"I'm sorry, sir. There is no such listing."	- Простите, сэр. Такой абонент у нас не значится.
"Thanks, Operator. Thanks just the same."	- Спасибо, барышня. Большое вам спасибо.
And I let the dog out or I let him in, and we talk some.	И я выпускаю нашего пса погулять, и я впускаю его обратно, и мы с ним говорим по душам.
I let him know I like him, and he lets me know he likes me.	Я ему показываю, как я его люблю, а он мне показывает, как он любит меня.
He doesn't mind the smell of mustard gas and roses.	Ему не противен запах горчичн&